Проблема психологического времени - одна из интереснейших и наименее разработанных в психологии. Особенность ее в том, что время и объективно (везде одинаково по своим законам), и индивидуально. Оно является мерилом жизни человека (ее событий, развития), но подчас не может переживаться "объективно", в отрыве от собственно личностных смыслов и значений.

Поскольку время "определено не только количественно, но и качественно и различается не только по количеству, но и по качеству", ученые на протяжении длительного периода вели дискуссию (она проходила в основном между представителями естественных и гуманитарных наук) о том, каковы особенности этого "другого", не физического времени, имеет ли вообще последнее право на существование. Это время помимо основных физических параметров, присущих любому времени, должно обладать какими-то особыми признаками, которые определяли бы его как человеческое время. Разрешить многолетнюю дискуссию, отстоять "человечность" времени помогли психологи. Выделив сначала субъективное время, отличное от физического, они затем доказали, что "субъективность" - это принадлежность времени субъекту, а не субъективистское его истолкование.

Внимание исследователей проблемы времени сосредоточилось на выявлении качественной специфики, качественной определенности времени (...), а не только на особенностях субъективного переживания хронологического времени. Накопленные в психологии и других науках сведения, факты постепенно раскрывали временные аспекты психики, механизмы их действия (такие, как скорость, ритм, интенсивность) с точки зрения "произвольного" управления этими механизмами субъектом в отличие от неуправляемых, физиологических процессов (альфа-, бета- ритмов, подвижности нервных процессов и т. д.). В этой связи скорость рассматривалась, в частности, как скорость управления человеком своими психическими процессами (их произвольное замедление или ускорение), темп - как произвольная психологическая интенсивность (с точки зрения значимости для личности интенсивного выполнения того или иного плана, задания), ритм - как психологически заданный и личностно обоснованный режим работы (количество перерывов, интервалов и т. д.).

Все развитие психики человека осуществляется во времени, поэтому психологи постепенно стали выделять периоды, этапы, события, поворотные пункты. Появилось понятие жизненного пути, или индивидуальной истории (по аналогии с общественной), развитие психики определялось как протяженное, удлиненное, изменяющееся во времени, имеющее прошлое, настоящее, будущее.

(...) За последние годы появилось множество произведений, посвященных философским проблемам времени, они ставятся крупнейшими писателями XX в.: М. Прустом, Д. Джойсом, В. Вулф, Ф.-С. Фицджеральдом. Т. Манном и др.

(...)

Почему именно психологическое время вызывает особый интерес? В первую очередь потому, что сегодня ученые-психологи ищут и определяют (наряду с социологами и обществоведами) оптимальные условия и характеристики процессов труда, отношений производства, коллективной и индивидуальной деятельности, изучают условия психологической совместимости людей, намечают способы рационального использования времени в системе "человек - машина", связанной со "скоростными" механизмами человека (такими, как скорость, темп, ритм и т. д.), с проблемой экономии времени за счет интенсификации.

(...)

Особенность субъекта времени проявляется в таком "перераспределении" времени, при котором личность осуществляет выбор адекватного (внешним и внутренним запросам) способа деятельности (в общении, в образе жизни). При этом возможен выбор различных способов организации времени. Л. Сов, например, определяет процесс регуляции времени как его "использование". В роли субъекта организации времени у него выступает "реальный базис личности", на основе которого и происходит это использование (или регуляция). Только выступая в качестве реального субъекта организации времени своей жизни, человек получает возможность своевременно и адекватно общественным задачам включаться в их решение, соотносить необходимое и свободное время своей жизни, как на основании социальных запросов, так и на основании собственных планов, перспектив и т. д. Поэтому оптимальное для личности решение вопросов организации времени невозможно вне субъекта, помимо него.

Временная регуляция охватывает как деятельность в целом (с точки зрения соответствия ее плану), так и определение отдельных ее этапов, участков (выбор подходящего момента для совершения отдельной операции, способа связи, перехода от одной операции к другой, сокращения промежутков между операциями и т. д.).

Социальное время, предъявляя свои требования человеку, четко обозначает, в какой период он должен уложиться, чтобы социально не отстать, "успеть". Оно может выступать как "движущей силой" развития субъекта времени (с точки зрения совершенствования способов управления временем), так и его тормозом, стрессогенным фактором (в случае несформированности личностью своего качества как субъекта времени). Желание и необходимость соответствовать социальному времени, не отстать, "идти в ногу со временем" обусловливают такую стратегию организации времени, когда для того, чтобы не отстать, нужно "быть немного впереди". Стратегия "опережения" реального (хронологического) времени, планирования своих действий (событий) "наперед" является стратегией активного преобразования, "резервирования" или, наоборот, "использования" своего наличного времени, превращения его в условие своего развития, реализации своих задач и т. д.

Стратегия (если ее можно так назвать) "запаздывания" предполагает пассивное перераспределение времени (по дням, месяцам, не сегодня, так завтра), которое не используется для развития, не выделяется в свободное время и т. д. С точки зрения рациональной организации времени различаются стратегии "активного учета" социальных нормативов времени (сроков, темпов) при соблюдении своих "интересов" и стратегии "пассивного приноравливания" к внешним временным требованиям, когда человек покорно им подчиняется, а его планы так и остаются планами. Стратегия "активного игнорирования" нормативов времени в результате приводит к безнадежному отставанию, к профессиональной и личной некомпетентности, к дезориентации в происходящем и т. д. Только выявив место индивида на "пересечении" различных времен жизни, часто действующих в противоположных направлениях, можно определить его роль как субъекта согласования, соотнесения, связывания всех этих времен.

Каковы же реальные, жизненные критерии организации времени субъектом? Какими механизмами, средствами осуществляется эта организация? Для определения истинных критериев личностной организации времени мы ввели понятие своевременности. Своевременность выступает как предпосылка и условие адекватного (требованиям социального и личного времени) распределения времени. Без своевременности, т. е. без соответствия (согласования, координации) этих требований, невозможно оптимальное распределение времени жизни. Таким образом, можно сказать, что своевременность - это способ разрешения противоречия между социальным и личностным временем, способ приведения в соответствие внешних и внутренних условий жизни. Организация времени - это оптимальное соотнесение различных этапов, периодов жизни, установление оптимальной для личности последовательности жизненных событий, которое должно осуществляться личностью в срок (т. е. своевременно). Поэтому, возвращаясь к определению субъекта времени, можно сказать, что своевременность выступает как его неотъемлемое качество.

В обычной жизни мы нередко встречаемся с ситуациями, промедление в которых "смерти подобно", требующими своего немедленного разрешения. Поэтому, говоря об организации времени жизни, осуществляемой оптимальным для личности образом, мы указываем, прежде всего, на ее своевременное осуществление как на единственный критерий, актуальный в повседневной жизни. Своевременное действие, осуществляемое одномоментно, одноразово, может оказаться случайностью, никак не закрепляющейся в индивидуальном опыте человека (в его сознании, памяти). Своевременное действие, осуществляемое ежедневно, становится жизненной практикой, способом существования индивида во времени. Своевременное действие как ежедневная практика, привычка, становясь способом жизни человека, определяет его жизненную стратегию во времени, которая является стратегией "опережения" хронологического времени.

Своевременность проявляется в адекватном внешним временным нормативам использовании своих временных психических способностей и механизмов, в создании особой временной направленности деятельности, в ходе которой человек связывает разорванные, разобщенные во времени объекты, придает им определенный ритм и скорость.

Различной оказывается мотивирующая сила своевременности: у ряда людей ярко выражена жизненная торопливость, безотносительная к реальным, объективным обстоятельствам их жизни, как будто время постоянно подстегивает их, как будто они постоянно боятся упустить главное. Однако как бы ни различались формы проявления (или непроявления) своевременности, она является необходимым качеством личности, условием реализации ее индивидуальных и социальных возможностей.

Своевременность важна и при овладении профессией, включая получение образования и становление мастерства, прохождение этапов профессиональной жизни (карьеры). Она диктуется и существующими социальными нормами - оптимальными возрастными сроками прохождения соответствующих этапов и личностной потребностью в самореализации. Иногда, даже неосознанно человек ставит себе сроки, оценивая их несоблюдение как жизненную неудачу. Последовательность основных жизненных шагов (получение образования, вступление в брак, рождение детей, этапы карьеры) располагается каждым человеком в своеобразном ценностно-временном измерении, в соответствии с чем они и получают определенную личностную оценку ("еще успею", "еще рано", "уже поздно", "скоро будет поздно"). Эти временные смысловые оценки часто являются важнейшей составляющей жизненной мотивации (или ее падения), а затем и регуляции реальных соотношений личности с объективным временем. Сознание того, что я не успел вовремя жениться, получить образование, сделать карьеру, существенно снижает самооценку личности и ее удовлетворенность жизнью. Своевременность - таково важнейшее из качеств личности как субъекта жизни, осознанное или переживаемое основание регуляции времени жизни. Это качество, как показывают наши исследования, носит индивидуально-типологический характер.

Индивидуальную способность к регуляции времени можно рассматривать как способность к планированию, к определению последовательности операций во времени. Способность сосредоточивать максимум напряжения, усилий в данный момент, сохранять психические резервы до конца осуществления деятельности, устанавливать психологически и объективно целесообразную ритмику формируется и воспитывается у личности как способность к регуляции времени. Личность, способная работать в условиях временного стресса, снимать или усиливать его действие, может улавливать и выделять временные "пики", оперативно использовать все временные параметры, определять пределы как допустимых опозданий, так и допустимых опережений.

При анализе способности к регуляции времени необходимо учитывать все уровни этой регуляции - от простого напряжения всех физических сил, нервно-психических усилий, включая целесообразное распределение памяти, внимания, мышления, воли, до организации деятельности в ее временной последовательности, скорости. При этом каждый уровень регуляции времени выступает средством решения задачи регуляции времени на следующем уровне. Например, психическая регуляция выступает средством решения задачи регуляции деятельности. В свою очередь регуляция деятельности является условием превращения личности в субъекта деятельности.

Оптимальная форма проявления способности к регуляции времени - это организация жизни как единого целого, самостоятельное определение жизненных периодов, фаз, занятий, их последовательности и смысловой иерархии. Высший уровень развития этой способности означает, что вся динамика жизни начинает зависеть от ее субъекта, темпов и характера его развития. Продуктивное использование времени, ориентация во времени, способность по-своему распределить время в условиях, когда время наступления событий неопределенно, когда отсутствует строгая детерминация времени, - это особые личностные временные способности, которые и обеспечивают своевременность, продуктивность, оптимальность ее общественной и личной жизни.

Однако личностный уровень организации времени не может быть выведен только из закономерностей и особенностей психологического времени. Сущность личностной организации времени может быть раскрыта через соотношение личности с таким целостным, специфическим, динамическим процессом, как ее жизненный путь.

В исследованиях жизненного пути личности наиболее важным для психологов оказалось определение субъективного времени. Далее необходимо было выявить специфику личностного времени, установить связь между субъективным и объективным временем, показать, как личность устанавливает эту связь, какую роль играет субъективное время в регуляции жизненного пути. Первоначально задача определения жизненного пути была поставлена Ш. Бюлер как нахождение интеграла биологического, исторического и индивидуально-биографического времени, в которой лишь угадывалась идея связи объективного и субъективного времени.

Сторонники событийного подхода к жизненному пути предложили его членение на события как некоторые кванты, которые способны придать ему динамику. Однако им не удалось связать внешние события с внутренними и тем самым соотнести их периодизацию с субъективным личностным временем. Субъективный ряд событий оказался связанным с объективным лишь случайным совпадением во времени. Личность не рассматривалась как основание связи субъективного и объективного времени.

Ограниченность подходов к жизненному пути состояла в том, что личность не рассматривалась как организатор жизненной динамики, жизненного пути. Генетическая теория личности, идея качественного изменения и развития личности в процессе жизни, которая разрабатывалась П. Жанэ, Ж. Пиаже, С. Л. Рубинштейном и Л. С. Выготским, не была применена к анализу жизненного движения личности, не сомкнулась с представлением о личности, осуществляющей свою жизнь во времени. При анализе жизненного пути не рассматривался вопрос о том, как соотносится общественное и индивидуальное время в жизни личности.

Одно из основных противоречий индивидуальной жизнедеятельности заключается в противоречии между жесткой общественной детерминированностью личной жизни во времени и способностью личности к развитию, т. е. к возрастанию ее возможностей, умножению ее личностного времени в процессе жизненного становления и самоопределения. Расширение временных возможностей личности связано с жизненным опытом, с развитием способностей и умений, повышающих скорость осуществления деятельности, наконец, с развитием особой способности к личностной организации времени жизни.

По нашему мнению, именно целостность и непрерывность сущностно характеризуют развитие личности на протяжении всего жизненного пути в отличие от возрастного развития. Для каждой личности существует свой, пронизывающий все ее возрасты, единый на протяжении всего времени жизни способ развития. Он может носить прогрессивный или регрессивный характер, может осуществляться гармонично или противоречиво (противоречия между потребностями-притязаниями и способностями, между творческим типом личности и нетворческим характером профессии, труда и т. д.), может быть интенсивным или экстенсивным, более индивидуализированным или типичным.

Личностное развитие многоуровнево и сложно. Оно включает и природно-психическое, к социокультурное развитие личности. Однако при всей разноплановости уровней развития, при их гетерохронности (Б. Г. Ананьев), ведущее противоречие возникает в результате несовпадения возрастающих возможностей личности и социально заданных условий их реализации (труд, общение и т. д.) или в результате социальных возможностей и неспособности личности к их использованию. Неполная, неадекватная самореализация - это уничтожение ценности, а тем самым растрата личностного времени. Необратимость хода жизни (в природном смысле) лишь усиливает остроту этого противоречия.

Ценностное отношение к жизни проявляется в мотиве успеть воплотить себя в жизни, в чем-то непреходящем, в человечески ценном, в общественно значимом. Эта основная потребность объективации проявляется в стремлении расширить границы своего индивидуального бытия, воплотить, объективировать себя в формах, неподвластных течению времени, сделать свою жизнь более интенсивной в настоящем. Последнее и составляет основу деятельной личности, основу переживания времени как ценного (или как пустого, бессмысленного). Основное противоречие жизни личности может выглядеть так, что, совершая во времени реальные действия, поступки, личность оказывается не в силах переживать их как ценность (в силу общественных или личных причин). Это и есть обесценение, уничтожение личностного времени. В общественной жизни есть сферы, которые насыщены событиями, противоречиями, социально перспективны, характеризуются высокими темпами развития. Попадая в такие сферы, личность получает возможность интенсивно взаимодействовать со средой, приобретает высокий ритм жизни. Благоприятные общественные условия усиливают, увеличивают возможности личности, умножают ее потенциал.

Если способность к организации времени выступает как временное и ценностное упорядочение жизни, ее событий, этапов, то активность в организации времени - это реальное созидание времени жизни, его умножение, расширение, наполнение. Это достигается различными путями: в одном случае - оптимальным использованием человеком своих природных и психических возможностей (резервов развития), в другом - нахождением личностью оптимально-индивидуального темпа жизни, выбором оптимальной стратегии поведения, в третьем - своевременным включением личности в социальные процессы, оптимальным соединением индивидуальной и коллективной активности. Здесь своевременность раскрывается в связи с динамикой объективного хода жизни, социальных процессов и событий. Активность личности при этом может проявляться своевременно или несвоевременно.

Анализ развития личности, ее способности к организации времени жизни обнаруживает, что управление временем со стороны личности носит или прямой, или опосредованный характер. Развитие личности (ее опыт, знания, способности и, наконец, зрелость) есть потенциальное время (или потенцирование времени), которым личность не может управлять непосредственно. Но активность превращает это потенциальное время в реальное время (актуальное время), увеличивая временные возможности личности. Активность интенсифицирует жизненные и личностные процессы, способствует более полному самовыражению и тем самым увеличивает ценность реального времени жизни. Способность личности к организации времени жизни есть непосредственное управление временем, овладение им.

Человек должен определить, в какой последовательности осуществлять те или иные дела, решать жизненные задачи, чему посвятить больше времени, жизненных сил. Формальные показатели времени не раскрывают его ценности: человек может быстро что-то сделать, чтобы скорее перейти к интересному и главному делу. При организации разными людьми своей жизни на первом плане оказывается не различие биографий, или "судеб", людей, а зависимость хода жизни от самой личности, ее ускорение или замедление, интенсивность или экстенсивность.

Психологи установили, что время жизни можно рассматривать типологически. Типы личности, более включенные в социальную динамику, находятся в более прямых, жестких (краткосрочных) временных связях с социальными условиями. Они получают от социальных ситуаций своего рода дополнительное ускорение. Типы личности, слабо включенные в социальные процессы, которые не осознают свободное время как ценность, как правило, наиболее статичны и обладают малым "ускорением", поскольку не знают, чем это время заполнить. Это два крайних типа. Личности первого типа живут преимущественно в сфере общественно необходимого времени, соответственно их время и более очерчено, от них требуется определенная производительность труда, определенная скорость. Одновременно они пользуются всеми ценностями общественного времени, они в меньшей степени являются субъектами собственной жизни, распределителями ее времени. Личности противоположного (второго) типа, максимально высвобождающие свободное время для "подлинной" жизни, минимально включены в социальные процессы. Свободное время личностями этого типа осознается как личностная ценность, но не присваивается ими как ценность. Свободное время превращается в антиценность, т. е. растрачивается или становится безличностным, обедненным способом жизни.

Таким образом, в регуляции времени жизни просматриваются различные личностные способы. Один из них заключается в максимальном соответствии требованиям общественного времени, в приноравливании к скоростям социальной жизни, к социальным требованиям, предъявляемым к личности. Другой состоит в том, чтобы, превратив время в самоценность, высвободить максимум свободного времени. Однако такие личности, как правило, не реализуют время как ценность, поскольку не используют его для своего развития.

Эти типы не встречаются в чистом виде: способ творческой жизни может совмещаться со способом социальной жизни и т. д. В этом случае движущие силы развития могут суммироваться - индивидуальные факторы развития усиливаются общественными. Однако вполне возможно, что соединение разных типов жизни порождает противоречия между ними на жизненном пути данной личности, и тогда развитие осуществляется в процессе разрешения ею противоречий.

Но методологически важно определить сначала тип соотношения личности и общества, способ жизни личности, найденный ею в обществе, и только в зависимости от этого конкретного соотношения можно выявить способ связи, соотношение общественного и личностного времени, способ регуляции личностью времени в смысле его ускорения, интенсивности, ценности.

Если соотношение индивидуального и общественного в жизни личности складывается сложно, противоречиво, т. е. личность не может включиться в общественную жизнь творческим образом, то собственно личностное время уничтожается как ценность, как способность, движение личности не идет ни по пути ускорения, ни по интенсивному пути.

Личность может рассматриваться под углом зрения присущих ей временных структур, особенностей и способностей только на основе определения ее как развивающегося во времени и движущегося по собственной пространственно-временной траектории субъекта. Она не только отражает время, не только относится к нему, переживая и регулируя его, но становится самостоятельным центром временной детерминации. Кроме временных требований общества, временных возможностей и резервов, которые ей предоставляет общество в виде его опыта (своего рода временной "резервуар"), личность сама определяется во времени. Это самоопределение касается того процесса, в котором в единстве происходит и ее развитие, и ее движение, т. е. жизненный путь. Специфика жизненного движения личности заключается в решении самой общей задачи, самого глобального противоречия - между жесткой объективной детерминированностью личной жизни во времени и одновременно возможностью маневрировать во времени и наращивать свои временные резервы, потенциировать время.

В самом общем виде развитие личности - это возрастание ее возможностей, возрастание и умножение личностного времени. Развитие во временном выражении - это своеобразная "производительность" (не труда, а самой жизни), разрешающая способность личности. Развитие, будь то собственно развитие или воспитание в своем временном выражении, - это форма потенциирования времени, создания временных резервов. Идея резервирования, сохранения времени, и его передачи в форме культуры, накопленного опыта должна быть распространена и на само развитие личности. Развитие в его оптимальных формах - это умножение и возрастание активности личности, которая есть не что иное, как жизненная "производительность".

В процессе жизни личность оптимально использует эти резервы (что нельзя считать самоактуализацией в биологическом смысле, как предполагал А. Маслоу). Превращение резервов развития в движение, носящее более интенсивный характер, в самодетерминацию - это и есть задача, решаемая личностью на протяжении жизненного пути. Личность оказывается способной увеличить время жизни, умножить социальное время на временной потенциал своего развития. Она проводит свою линию, протягивает ее через все время жизни (более или менее последовательно), сохраняет основную задачу жизни, несмотря ни на какие изменения, обеспечивает определенную смысловую связь между прошлым, настоящим и будущим. Иногда для личности удержание этой линии представляет труднейшую жизненную проблему.

Активность личности может носить стихийный характер и достигать оптимальности случайным, подражательным путем. Или проявляя активность, личность может учитывать закономерности общественного времени, общественные требования, т. е. по существу активно осуществлять общественно необходимые требования, последовательно и самостоятельно их реализовывать. На основании параметров активности, учета описанных выше типов, а также некоторых общих характеристик личности можно выделить четыре типа регуляции времени (по В. И. Ковалеву).

На основе этой типологии можно еще раз убедиться в недостатках событийного подхода к жизненному пути: для первых двух типов жизненный путь действительно выступает как событийный, но это происходит в силу их временной организации, которая носит краткосрочный характер. Для двух последних типов жизненный путь выступает как длительное целостное образование, как непрерывная жизненная линия, хотя их жизнь объективно также состоит из цепи событий.

Данная типология строилась всего по двум основаниям, но косвенно выявилась и ценностность времени для каждого из типов, и возможность определения этой ценности. Так, для функционального типа значимыми выступают только данная ситуация и данный момент его активности; когда же "дело сделано", время теряет свою ценность. Новый подъем активности и расчет момента действия, соотношения внешних и внутренних сил и т. д. привязан только к следующей ситуации.

Л. Ю. Кублицкене под нашим руководством была предпринята попытка изучить соотношение субъективного и объективного времени, взаимосвязь переживания, осознания времени и его практической регуляции. Для эксперимента на основании анализа разных видов профессиональной деятельности были выделены основные общие временные режимы, в которых она чаще всего осуществляется: 1) оптимальный для осуществления деятельности срок, данный человеку; 2) неопределенный срок для осуществления этой деятельности, при котором он сам должен определить момент ее окончания; 3) лимит времени, когда человеку необходимо достаточно напряженно работать, чтобы уложиться в данное ему время; 4) избыток времени, когда его дается заведомо больше, чем необходимо; 5) дефицит времени, т. е. явно недостаточное время.

Эти варианты временных режимов предлагались испытуемым (аспирантам) в виде особой методики, включавшей эти временные задачи. Каждый должен был развернуто ответить, как он реально действует в каждом из режимов и как нужно было бы действовать в идеале. После получения ответов удалось построить следующую типологию.

Тип, условно названный оптимальным, во всех временных режимах действовал успешно, т. е. справлялся с любыми временными задачами; его переживания не были связаны с его деятельностью. Можно сказать, что этот тип личности раскрывает более конкретно механизм способности к организации времени. На наличие такой способности указывает то, что он успешно работает в любых временных режимах, способен к решению любых временных задач. (По-видимому, именно он является творческим типом по типологии В. И. Ковалева.)

Тип, названный "дефицитным", все сроки сводит к дефициту времени, т. е. субъективно уравнивает все временные режимы, но действует успешно. Ведущей для него является внешняя заданность времени, причем минимального времени, именно поэтому его переживания времени также не связаны с его деятельностью, не участвуют в ее регуляции.

"Спокойный" тип, наоборот, испытывает трудности в режиме дефицита времени или ограниченного срока, а в остальных режимах действует успешно. Этому типу людей целесообразно заранее сообщать о предстоящей деятельности, и тогда они в порядке саморегуляции успешно с ней справятся, организуя и упорядочивая свое время. Переживания этого типа двойственны: когда он определяет сроки сам, то он переживает время как напряженное, что свидетельствует о его самомобилизации и саморегуляции, когда же время задается извне, он дезорганизуется.

Тип "исполнительный" успешно действует во всех режимах, кроме временной неопределенности, т. е. почти во всех режимах с внешне заданным сроком. В его переживаниях времени преобладает эмоциональное отношение, что, по-видимому, связано с особым чувством порядка и удовлетворенности.

"Тревожный" тип личности успешно действует в оптимальном сроке, неплохо работает при избытке времени, но всячески избегает его дефицита, что и отражается в характере переживания времени.

"Неоптимальный" тип ни в одном из режимов не действует успешно, что отражается в конфликтном характере его переживания времени.

Эта типология строилась с целью выявления стратегий действия в разнообразных режимах, и она фактически отражает предпочтения людей, их ориентацию на заданность им срока извне или на самостоятельное определение времени своей деятельности. (Причем интересно, что один тип личности сам себе определяет время так, что все сводит к дефициту, т. е. сам сводит свою свободу во времени к жесткой заданности извне.)

Оказалось, что первый тип безразличен к тому, задано ему время или он определяет его сам, что и свидетельствует о высоком уровне развития его способности к организации времени. Типология раскрыла временные режимы, оптимальные для каждого типа, и те, которых он избегает, где его деятельность неуспешна. Такая психологическая характеристика людей позволяет им точнее профессионально определиться, выбрать наиболее подходящий для них режим работы внутри профессии. Зная свои особенности организации времени, человек будет их учитывать, с тем чтобы избегать трудных для себя временных режимов, или же тренировать, совершенствовать свои возможности в организации времени.

Очевидно, что существуют типы людей, самоорганизующиеся во времени, и типы, которыми нужно руководить. Надо ли предоставлять человеку время в избытке для выполнения той или иной работы, если он ее сделает в последнюю минуту? Может быть, именно с таким человеком нужно браться за "горящую" работу? Ясно, что именно ему нужно учиться иначе организовывать, планировать свое время. Эксперимент показал далее, что одни люди осознают время как жизненную ценность, другие воспринимают лишь его практический, прагматический и даже ситуативный смысл. Осознание людьми значения времени также различно: одни осознают время как личностную ценность, другие - как внешне заданную проблему (время задано извне, его объективно не хватает и т. д.). Для одних типов людей проблема времени (его нехватка) стоит как осознанная жизненная проблема, для других она попросту не существует, а вопросы об отношении ко времени вызывают у них удивление, кажутся непонятными.

Тот факт, что концепция психической депривации до сих пор не завершена и не является устойчивой, лучше всего заметен по разнородности терминов, долженствующих выразить данное понятие и прямо свидетельствующих нередко об основной теоретической позиции автора. Наиболее часто, особенно в англосаксонской литературе, используется название "депривация" (deprivation, или соотв. privation), обозначающее потерю чего-либо, лишения из-за недостаточного удовлетворения какой-либо важной потребности. Речь идет не о физических лишениях, а исключительно о недостаточном удовлетворении основных психических потребностей (психическая депривация). Совершенно тождественны и остальные термины, выражающие в большинстве случаев аналогию с недостатком питания: психическое голодание (psychological starvation), психическая недостаточность (carence mentale). Трамер распознает две ступени серьезности значения данного состояния: психическое истощение (inanitas mentis), и уже явное болезненное изнурение, некую психическую кахексию (inanitio mentis).

Некоторые авторы сужают общее обозначение соответственно тому, какую психическую потребность они принимают в качестве самой важной и какая "недостаточность" имеет, таким образом, решающее, по их мнению, влияние на возникновение психических нарушений. В целом считается, что ребенок для своего здорового развития нуждается, в первую очередь, в теплоте чувств, в любви. Если он окружен достаточной симпатией и обладает эмоциональной опорой, то это возмещает отсутствие иных психических элементов - например, недостаточность раздражителей органов чувств, отсутствие игрушек, недостаточность воспитания и образования. Основное патогенное значение для нарушений развития и характера имеет, следовательно, недостаточное удовлетворение аффективных потребностей, т. е. эмоциональная, аффективная депривация. В тех случаях, где автор имеет в виду главным образом недостаточность раздражителей органов чувств, то он, напротив, говорит о чувственной депривации (sensory deprivation). Еще более узкий термин избирают те авторы, которые сущность депривации усматривают, главным образом, в недостаточности чувственных связей ребенка и матери: депривация материнской заботы (maternal deprivation, carence de soins maternels, privation maternelle, alejamento de la madre, Mutterentzung). В отличие от этого, слишком широкими границами отличается термин "педагогический дефицит". Можно найти и противоположное суженое понимание, например, в термине "игровой дефицит", чем выражается, одновременно, предпосылка, что основную воспитательную потребность в детском возрасте представляет игра и что недостаточные возможности в этом отношении приводят часто к нарушениям развития.

Некоторые исследователи стараются установить различие между ситуацией, когда ребенок с самого начала лишен определенных импульсов, так что некоторые специфические потребности вообще не возникают, и ситуацией, когда потребность уже возникла, и только после этого из жизненной среды ребенка исчезли импульсы, которые могли бы служить для ее удовлетворения. Первую ситуацию можно было бы обозначить в смысле терминологии Гевирца в качестве "привации", тогда как вторую - в качестве "депривации", отождествляемой некоторыми исследователями с сепарацией.

Боулби говорит о частичной депривации (partial deprivation) там, где не произошло прямой разлуки матери с ребенком, однако их отношения по какой-либо причине обеднены и неудовлетворительны. Для обозначения данной ситуации Праг и Харлоу используют наименование "скрытая" или "маскированная" депривация и делают различие, помимо этого между нарушенным и между недостаточным отношением матери к ребенку. Вообще термины, устанавливающие понятие лишь через определенную специфическую ситуацию или на основании лишь определенных признаков, очевидно, малопригодны для психологической теории и следует отдавать предпочтение терминам более общего характера и лучше выражающим психологическую сущность явления. По данной причине мы отдаем предпочтение термину "психическая депривация" или же в чешском переводе "psychicke stradani" (психические лишения); можно было бы говорить также о нарушениях по поводу психической недостаточности. (...)

По нашему мнению, к сущности вопроса приближаются больше всего те определения, которые исходят из аналогии психической и биологической недостаточности. Подобно тому, как возникают серьезные нарушения в результате общего недостатка питания, недостатка белков, витаминов, кислорода и т. п., серьезные нарушения могут возникать и но причине психического недостатка - недостатка любви, стимуляции, социального контакта, воспитания и т. п. В обоих случаях происходит своего рода общее или частичное голодание, причем результаты - как бы ни был различен их механизм - проявляются в хирении, ослаблении, обеднении организма. Подобное понимание имплицитно отличает также токсические нарушения и иные нарушения развития от нарушений по поводу лишений как в биологическом, так и в психологическом смысле. Ближе всего к данному пониманию стоит определение депривации По Хеббу как "биологически адекватной, однако психологически ограничиваемой среды". Выражение "ограничение" здесь соответствует, очевидно, количественному обеднению, под чем понимается недостаток определенных элементов среды - стимулов вообще, стимулов определенного вида или стимулов определенным образом структурированных, которые необходимы для нормального развития и сохранения психических функций. Однако все еще остается необходимость более точного установления: какие элементы среды являются психологически столь значимыми, что именно их недостаток определяет в первую очередь последующие нарушения. Таким образом, с динамической точки зрения лучше говорить, о недостаточном насыщении потребностей организма.

После данного рассмотрения свое собственное понимание мы можем выразить, по-видимому, в следующем определении: "Психическая депривация является психическим состоянием, возникшим в результате таких жизненных ситуаций, где субъекту не предоставляется возможности для удовлетворения некоторых его основных (жизненных) психических потребностей в достаточной мере и в течение достаточно длительного времени". В определении мы говорим о "психическом состоянии". Мы его понимаем не в качестве чего-то неизменного и постоянного, однако не знаем, как лучше выразить ту актуальную душевную действительность, которая возникает путем определенного специфического процесса (вызванного в нашем случае стимульным обеднением) и которая является основой или внутренним психическим условием определенного специфического поведения (в нашем случае депривационных последствий). (...)

"Основными" (жизненными) потребностями можно считать: 1) потребность в определенном количестве, изменчивости и виде (модальности) стимулов; 2) потребность в основных условиях для действенного учения; 3) потребность в первичных общественных связях (особенно с материнским лицом), обеспечивающих возможность действенной основной интеграции личности: 4) потребность общественной самореализации, предоставляющей возможность овладения раздельными общественными ролями и ценностными целями.

Конечно, жизненные потребности можно оценивать лишь в соотношении с индивидуальностью ребенка и в соотношении с обществом, в котором он проживает. Вероятным представляется, что действительно основные потребности во всех человеческих культурах являются приблизительно одинаковыми. По-видимому, чем выше подниматься по их иерархии и чем больше сосредоточиваться на подробностях, тем больше будет обнаруживаться различий. В определенных культурах отдельные потребности воспринимаются в качестве более или менее настоятельных. Так, например, иногда в качестве особо "желательных" оцениваются люди сдержанные и пассивные, напротив, и других случаях люди весьма активные и предприимчивые. В одной культуре, например, следят с максимальной последовательностыо за образованием определенных навыков, которые затем переходят в целые сложные церемониалы, в другой же культуре, наоборот, ребенком руководят самым свободным образом. В некоторых культурах приветствуют, чтобы дети как можно дольше находились в зависимости от родителей, в других же, напротив, стремятся, чтобы дети возможно скорее становились самостоятельными. Из этого вытекает, что уже приток стимулов на самом основном уровне различным образом дозируется и направляется. Результаты психической депривации можно также оценивать лишь в соотношении с ценностями, имеющими силу в данный период, в данном обществе, на данной ступени развития. Следовательно, в данном смысле последствия психической депривации проявляются в том, что индивид в результате долговременного неудовлетворения потребностей не способен приспособляться к ситуациям, которые обычны и желательны для данного общества.

Наличие какой-либо потребности проявляется сначала в виде определенной готовности организма, а также при ее "активации" общим ненаправленным беспокойством или напряжением, являющимся своего рода пружиной для действий, долженствующих обеспечить удовлетворение. Если найдется цель, обещающая сама но себе удовлетворить потребность или служить средством для достижения конечной цели, то напряжение направляется к данной цели, действия организма теряют свою рассредоточенность и обретают направленность, причем безразлично, является ли направленность к цели (ценности) врожденной ("инстинктивной") или имеющейся на основе заученного, приобретенного опыта. Если организм достигает конечной цели, то потребность насыщается и снова возникает равновесие. Если, однако, удовлетворение потребностей является постоянно недостаточным, то происходит "изголодание" организма и равновесие устанавливается на более низком уровне (подобно более низкому метаболическому уровню у дистрофиков). (...)

"Депривационная ситуация" - это такая жизненная ситуация ребенка, где отсутствует возможность удовлетворения важных психических потребностей. Различные дети, подвергаемые одной и той же "депривационной ситуации", будут вести себя различно и вынесут из этого различные последствия, так как они вносят в нее раздельные предпосылки своей психической конституцией и имеющимся развитием своей личности.

В данном аспекте "изоляция" ребенка от стимулирующей среды человеческого общества, семьи, детской группы, школы и т. п. представляет, следовательно, "депривациоиную ситуацию", а не саму "депривацию". (...)

Психическая депривация, как мы ее понимаем, является уже особой, индивидуальной переработкой стимульного обеднения, которого достиг ребенок в депривационной ситуации, является психическим состоянием. Внешне данное психическое состояние проявляется поведением, отличающимся некоторыми характерными признаками, что - в контексте имеющегося развития детской личности - предоставляет возможность распознать депривацию. Здесь мы говорим о "последствиях депривации", "депривационном поражении" и т. п. Преднамеренно мы избегаем термина "депривационный синдром", который создает представление, что речь идет об определенной, четко ограниченной группе патологических признаков и что можно, таким образом, диагностировать депривацию подобно остальным соматическим или психическим заболеваниям.

Иногда говорят о "депривациониом опыте" ребенка. Как правило, последнее не выражает ничего иного, чем-то, что ребенок уже ранее подвергался депривационной ситуации и что в каждую подобную ситуацию ребенок будет ныне вступать с несколько видоизмененной, более чувствительной, или, напротив, более "закаленной" психической структурой.

Мы будем говорить также о "механизмах депривации". Под ними мы подразумеваем тот процесс, который вызывается недостатком в удовлетворении основных психических потребностей ребенка и который характерным способом видоизменяет структуру развивающейся детской личности - следовательно, "депривирование" - процесс, приводящий к депривации.

Наше понимание депривации близко к понятию "фрустрация", однако не тождественно с ним, и его не следовало бы с ним путать. Фрустрация также определяется различным образом - как "невозможность (блокирование) удовлетворения активированной потребности из-за какого-либо препятствия или обструкции" (Саймондс), далее как "состояние напряжения, зависящее от блокирования пути к цели" (Мерфи), или такая ситуация, когда "организм встречается с более или менее непреодолимым препятствием или обструкцией на пути к удовлетворению какой-либо жизненной потребности" (Розенцвейг). В самом широком смысле слова "фрустрация" охватывает, следовательно, и депривационные ситуации, если вообще отсутствует возможность удовлетворения потребности в течение длительного периода. Однако не в тех случаях, когда ее нельзя удовлетворить лишь одним способом или одним путем. Большинство исследовательских работ о фрустрации касается (как это соответствует приведенным определениям) удовлетворения "активированной" потребности (aroused need), уже направленной к цели. Ясно, что депривация, таким образом, представляет собой значительно более серьезное и тяжелое состояние, чем фрустрация в данном узком смысле. Приведем конкретно пример: фрустрация происходит, если у ребенка отнимают его любимую игрушку и ему предоставляется возможность играть с чем-либо, что ему нравится меньше. Депривация же возникает, если ребенку вообще не предоставляется возможность играть.(...)

Подобно этому нельзя смешивать депривацию и конфликт, хотя и здесь в жизненных ситуациях опять-таки оба понятия нередко переплетаются. И хотя на основе ситуаций первично депривационных могут возникать и явно конфликтные ситуации, под конфликтом мы понимаем, как правило, особый тип фрустрации, где препятствие, не позволяющее удовлетворить активированную потребность, существует в форме другого, противонаправленного побуждения. Следовательно, в конфликте организм движется силами, направляющимися к различным целям, причем они обе соблазняют и привлекают, или организм одновременно всего лишь к одной цели не только привлекается, но и отталкивается от нее.

Наконец, от понятия депривация мы отличаем понятие запущенность, под которым нами подразумеваются, скорее, последствия внешних неблагоприятных влияний воспитания. Запущенность хотя и проявляется более или менее выразительно в поведении ребенка, однако не нарушает непосредственно его психического здоровья. Запущенный ребенок растет обычно в примитивной среде, с недостаточной гигиеной, с недостаточным воспитательным надзором, без пригодных примеров зрелого поведения, с недостаточной возможностью школьного обучения, однако такой ребенок может быть умственно и, в частности, эмоционально развит вполне соответствующим образом. Следовательно, у него не должны отмечаться ни признаки эмоционального захирения, ни невротические или другие нарушения. Наоборот, особенно в практической общественной жизни ребенок может быть вполне равноценным с остальными детьми или даже их превосходить. Психически депривированный ребенок, вырастает, нередко, в гигиенически образцовой среде, с первоклассным уходом и надзором, однако его умственное и, в особенности, эмоциональное развитие бывает серьезно нарушено.(...)

Помимо депривации, повторных фрустраций и конфликтов имеются, несомненно, и иные психологические обстоятельства, на основе которых могут возникать нарушения поведения и развития - например, перегрузка стимулами, снабжение искаженными стимулами (sensory overload, sensory distortion), пресыщение интересов и т. п.

А ведь мы остаемся лишь в области психогенных факторов. Помимо этого, здесь имеется, однако, целая широкая область органических поражений, нарушений и отклонений, которые прямо или опосредствованно воздействуют на поведение ребенка, становясь причиной его сдвигов. (...)

Результаты клинических наблюдений зависят обычно от стольких с трудом контролируемых факторов, изменяющихся от исследования к исследованию и даже от одной совокупности к другой, причем при совершенно, видимо, сходных условиях, что получить на их основании единые заключения нелегко. Уже это само по себе достаточное доказательство того, насколько необходим экспериментальный подход к нашей проблематике, так как едва ли можно иначе выяснить центральный вопрос патогенеза депривационных последствий у детей и у взрослых. В последние годы в данном направлении произошло значительное и многостороннее развитие, способствующее объяснению целого ряда серьезных вопросов (например, вопроса поздних последствий ранних переживаний, вопроса так наз. критического возраста, вопроса соотношения сенсорной и социальной депривации и т. д.). Одновременно выяснилось, однако, что экспериментальная депривация представляет очень ценный метод для решения многих других важных проблем в теории и клинической практике, например, для объяснения соотношения врожденного (специфически видового) поведения и приобретенного поведения, для объяснения соотношения определенных условий среды с биохимическими и гистологическими изменениями в мозге, для решения многих актуальных вопросов авиационной и космической психологии, методов психотерапии и т. п.

В депривационных опытах на животных дело может касаться ограничения в различной степени раздражителей, радикального снижения комплексности среды, социальной изоляции от остальных животных того же вида, а возможно и депривации главным образом аффективной. При этом надо со всей тщательностью исключать физические лишения (биологическую депривацию - голодание, дегидратацию, недостаточный физический уход), что у молодняка, который в своем питании находится в столь большой зависимости от матери, бывает часто значительно более тяжелым, чем это на первый взгляд представляется.

Уже Выржиковский и Майоров содержали в изоляции щенят, запертых в особой клетке. По сравнению со щенятами, содержавшимися "свободно" в коллективе, изолированные щенята были боязливыми и подверженными внешнему торможению. Позднее подобные опыты ставились с различно видоизменяемыми условиями также многими другими исследователями - на молодых крысах, обезьянах шимпанзе, на макаках, котятах и т. п. Они доказали наличие целого ряда изменений в последующем поведении, а также наличие некоторых морфологических и гистохимических изменений в ЦНС. Особенно известны опыты Хебба (1955, 1956) и его сотрудников из Университета Мак Гилла в Монреале. Эти исследователи содержали, например, одномесячных шотландских терьеров в течение 7 - 10 месяцев в среде с различно ограничиваемым восприятием внешних раздражителей (например, затемненный ящик или клетка с закрытым для видения оконцем, исключение сенсорных раздражителей и боли). В ходе самого содержания собака, пребывавшая в изоляции, была совершенно довольной, хорошо росла и прибавляла в весе, тогда как собака, содержавшаяся в нормальных условиях и позднее помещенная в подобную клетку, была явно "несчастной" и развивалась плохо. Последствия подобной ранней депривации были, однако, очень выраженными и сохранялись еще в течение целого ряда месяцев у взрослой собаки. Собаки были "тупыми", неспособными в учении (в частности, на основе болезненного опыта), гиперактивными, эмоционально незрелыми. В монотонной среде своей клетки они были в течение целых дней активными и полными интереса - "как будто у них даже не было мозга, чтобы они скучали". Нормально содержавшимся собакам достаточно было двух минут для просмотра окружающей среды, а затем они скучающе ложились и ни на что не обращали внимания. Чем совершеннее ограничивалось поступление раздражителей, тем большей являлась нецелесообразно эксплоративная активность пораженных животных - они снова и снова совали нос к горящей спичке, они не научились избегать металлической щетки с электрическим зарядом и, прежде всего, начинали в подобной ситуации нецелесообразно бегать вокруг. При определенных условиях сенсорной депривации у них появлялось весьма причудливое поведение: собаки приступообразно бегали вокруг, тревожно выли и ворчали, грызли собственный хвост и т. п. Ни одно из животных контрольной группы (того же помета) не отличалось подобными нарушениями. Авторы предполагают, что доказанная задержка психического развития депривированных собак была вызвана тем, что у них не было достаточной возможности для создания перцептивных схем, в которые они могли бы включать новые раздражители.

Сохраняющиеся недостатки после длительной парциальной депривации одной сенсорной модальности (тактильно-кинестетической) в детстве по подтверждает Ниссен с сотр. (1951). У молодого шимпанзе в возрасте 4 - 31 недели был значительно ограничен осязательный и манипулятивный опыт тем, что его конечности были помещены в цилиндры из картона. Когда цилиндры были сняты, то у животного отмечались недостатки в различении раздражаемых точек на теле, оно медленно и неточно приводило пальцы к месту раздражения, не умело держаться за ухаживающую за ним работницу, не карабкалось наверх и т. д., причем эти дефекты продолжали сохраняться в определенной мере еще по истечении 4 месяцев. Интересно, что его восприимчивость к боли была заметно пониженной: уколы булавкой вызывали реакцию всего лишь как при щекотании.

Необыкновенно интересными и обнадеживающими являлись также крупные эксперименты, которые в течение ряда лет проводились работниками калифорнийского университета (Д. Крех, М. Розенцвейг, Е. Беннет и М. Даймонд). Крысы (тщательно отобранные по типу, возрасту и полу) распределялись в данных опытах на две группы: I-ая группа содержалась с 25 дня но 105 день после прекращения материнского кормления в обогащенной среде, т. е. по 10 - 12 животных в просторной клетке, оборудованной сложным стимулирующим оснащением (лестничками, каруселями, коробочками и др.). Приблизительно с 30 дня животные упражнялись в данной среде также в целом ряде лабиринтов. В отличие от приведенного, II-ая группа содержалась в обедненной среде, в изолированных клетках без возможности видеть другое животное и прикасаться к нему, а также с минимальным сенсорным снабжением. Кроме этого, часть животных содержалась еще в средних стандартных условиях (III группа). Хотя авторы вели сначала поиск лишь биохимических последствий данного различного раннего опыта, не предполагая наличия анатомических изменений, выяснилось, что выраженные изменения имеются и в массе (весе) коры мозга. Ее общий вес (но не вес остального мозга) был у животных из обогащенной среды приблизительно на 4% более высоким, чем у депривированных животных, причем кора отличалась также большей толщиной серого вещества и большим диаметром капилляров. Наибольшее различие отмечалось в визуальном участке (6%), наименьшее в сомэстетическом участке (2%). Дальнейшие опыты показали, что можно даже менять вес того или иного участка мозга в зависимости от различного сенсорного обогащения, из числа биохимических результатов самым важным являлось повышение общей активности энзима ацетилхолинэстеразы (AChE) и особенно большое повышение активности менее специфического энзима холинэстеразы (ChE) в коре мозга животных из обогащенной среды.

Результаты наблюдений свидетельствуют в пользу того, что всего лишь обращение с животным (handling), или простая локомоторная активность, а также сочетание этих обоих факторов какого-либо значительного воздействия на рост и функцию мозга не оказывают. Дело также не касалось всего лишь воздействий стресса по поводу изоляции: животные, содержавшиеся в отдельных клетках, не были какими-то особенно агрессивными, и их состояние здоровья являлось неплохим. В первоначальных опытах влияние стимульного обогащения представлялось более важным, чем влияние изоляции. Неблагоприятные влияния стимульной депривации можно было, однако, повысить в условиях "крайне обедненной среды". Из факторов обогащенной среды наиболее значительным казался сам факт группового общения (12 животных в большой клетке), а затем возможность игры с использованием сложного устройства. Формальное обучение (2 раза в день в лабиринте) имело сравнительно небольшое значение, хотя не исключено, что еще более интенсивное обучение приводило бы к более четким результатам. Имеющиеся результаты свидетельствуют, далее, в пользу того, что повышение веса и изменение биохимических свойств мозга идет действительно рука об руку с изменением способности учиться, в частности же при более трудных заданиях.

Почему у изолированных животных происходят биохимические изменения, до сих пор неизвестно. Очевидно потребуется изучение других биохимических параметров, пока не станет несколько более ясным их значение и их связь с доказанными изменениями поведения. До настоящего времени можно считать подтвержденным только то, что при определенных условиях сенсорной и социальной депривации происходят, бесспорно, метаболические биохимические и структуральные изменения в ЦНС.

В приведенных опытах сенсорная и когнитивная депривации представляли, обычно, самый важный фактор. В других опытах животное ограничивается, скорее, лишь эмоционально. Речь здесь идет в первую очередь об ограничении контакта детеныша с матерью или о модификации эмоциональных характеристик подобного контакта (поглаживание, прикасание, сосание, покачивание, ношение и т. п.). Подобные опыты ставились многими исследователями на котятах, на молодых козах и овцах, на дельфинах и т. п.

Наибольшей известностью пользуются, однако, изобретательные и широкие эксперименты Г. Ф. Харлоу и его сотрудников из университета в Висконсине. Длинный ряд этих опытов с пятидесятых лет и до настоящего времени, производившихся во всех случаях на обезьянах Macacus rhesus, принес много стимулов для более глубокого понимания вероятных механизмов депривации у детей.

В своих первых опытах Харлоу содержал новорожденных обезьян в индивидуальных клетках с доступом к двум неживым моделям матери, из которых у одной было "тело" из проволочной сетки, тогда как у другой сетка была затянута мохнатой материей. Оказалось, что обезьянки значительно больше держались за матерчатую "мать", терлись об нее, ласкались к ней больше, чем к проволочной "матери", причем даже тогда, когда их кормили через соску, помещенную на проволочной матери. Это доказывает релятивную незначимость голода и исключительную важность телесного контакта для образования связи детеныша с матерью. Харлоу доказал, что на данную связь воздействуют также другие факторы, а именно движение (детеныши отдавали предпочтение качающейся матерчатой матери и качающейся постельке перед неподвижной), возможность держаться и, может быть, некоторые зрительные, звуковые и другие раздражители. Однако данные опыты доказывают, что детеныш не только притягивается к матери аффективно положительными раздражителями, которые она ему предоставляет, но что он также инстинктивно к ней обращается в ситуациях внезапного испуга. Когда перед детенышами ставили незнакомый предмет (двигающийся и бьющий в барабан медвежонок), то они в ужасе убегали и прятались где-нибудь в уголке. Однако, если вблизи находилась замещающая матерчатая мать, то они быстро убегали и прижимались к ней. Там они постепенно успокаивались, начинали оборачиваться к неизвестному, наводящему ужас предмету, затем даже приближались к нему и начинали с ним манипулировать и изучать его. Конфликт двух противоречивых тенденций - бегства перед неизвестным и настоятельного желания познать неизвестное - решался в пользу познания. Детеныши без матери замирали в уголке, тогда как детеныши с "матерью" оказывались способными отправляться в авантюрную экспедицию за познанием мира. Так как обезьянки уже подросли, а матерчатая мать была в общем нетяжелой, то они часто в таких случаях брали ее с собой. Подобным же образом они себя вели, когда укладывали "мать" в прозрачную коробку из пластмассы.

То, что Харлоу установили наличие соотношения "жизненной уверенности" и мотивации в смысле стремления к познанию и учению, заставляет вспомнить об опыте с детьми, воспитывавшимися с раннего детства в детских учреждениях, где вопреки среднему уровню интеллекта они в дошкольном возрасте не умеют хорошо играть, а в школьном возрасте у них отмечаются явные недостатки в школьной работе. Подобным образом реакции ужаса и тревоги детенышей, лишенных материнского "порта уверенности", напоминают тревожные проявления детей из учреждения для грудных детей перед незнакомой для них крупной игрушкой в экспериментах М. Дамборской.

Исследования Харлоу продолжались в изучении действия социальной изоляции на последующее развитие поведения. Если детеныши воспитывались с матерчатыми матерями в течение 180 дней, а затем разлучались с ними на 90 дней, то при текущей тестации, а также после окончания опыта ими проявлялось такое же горячее расположение, как это имело место первоначально. Следовательно, сепарация в определенном возрасте не разбила созданной эмоциональной связи. В другом опыте сравнивались три группы детенышей. Группа А воспитывалась совершенно без матерей в течение 180 дней, и только потом она получила возможность контакта с другими детенышами на общей "спортивной площадке", доступ к которой имелся из двух противолежащих клеток. В группах Б и В детеныши росли с матерчатыми матерями также в течение 180 дней, причем в первой из них возможность контакта с другими детенышами была предоставлена только потом, тогда как во второй данный контакт протекал свободно, с самого начала. Больше всего бросалось в глаза поведение группы Б. Между детенышами не было ни игр, ни коммуникации. Дело в том, что при нормальных обстоятельствах приблизительно через 90 дней собственная мать перестает быть в своем эмоциональном отношении к ребенку "протективной" и становится "амбивалентной". Она их больше наказывает и отталкивает. Матерчатая мать этого делать, конечно, не может, а слишком длительное и интимное отношение к ней детеныша препятствует его социализации при общении со сверстниками. Оказалось, что нарушаются все виды игр, а также что игра детеныша с матерью и около нее является более бедной по сравнению с двумя другими группами. Наиболее высокий уровень контакта и совместных игр отмечался у группы B, тогда как у группы A при хорошем уровне взаимного контакта между детенышами игра все же оставалась обедненной.

С течением времени детеныши, воспитывавшиеся когда-то без матерей в лабораториях Харлоу, достигли периода половой зрелости. Оказалось, что у особей, содержавшихся в изолированных клетках или с матерчатыми матерями без возможности контакта с другими детенышами, происходят тяжелые расстройства сексуального поведения, хотя они и кажутся нормально развитыми. Молодые самцы характеризуются в качестве "гетеросексуально безнадежных". Молодые самки также держат себя отрицательно, причем оплодотворение осуществляется у них лишь с трудом. К своим собственным детенышам они относятся затем чрезвычайно "не по матерински". Либо детеныши их вообще не интересуют, либо они их просто грубо бьют и отталкивают, причем тем больше, чем отчаяннее детеныши стремятся добиться с ними контакта. Харлоу здесь добавляет, что наблюдение за этими жестокими сценами превышало часто эмоционально приемлемые границы даже у опытных экспериментаторов. В отличие от этого, детеныши, у которых своевременно имелась возможность общаться со своими сверстниками, вели себя во взрослый период в этом отношении нормально, причем безразлично, протекало ли их воспитание с замещающими матерями или без них.

В своих последующих работах Харлоу (1966) изучает "терапевтическое" воздействие контакта с другими детенышами на развитие, нарушенное социальной изоляцией. Полная изоляция, когда детеныш содержится в клетке совершенно один, но своим результатам не слишком отличается от частичной изоляции, когда детеныш в клетке тоже один, но у него имеется возможность видеть и слышать свою мать и остальных животных, находящихся по соседству. Если детенышам после 3 месяцев полной социальной изоляции предоставить возможность контакта с животными того же возраста, то они впадают в особый эмоциональный шок, а их поведение сравнимо, скорее всего, с проявлениями детского аутизма. Постепенно они все же вступают в контакт, причем позднее достигают нормального социального и сексуального развития. Функции их интеллекта, по-видимому, не затронуты. Если для контакта со сверстниками детенышу предоставляется возможность только после социальной изоляции, продолжавшейся 6 месяцев, то недостатки в социальном поведении сохраняются в течение целых месяцев. В случае полной изоляции, продолжавшейся свыше 6 месяцев, пораженные детеныши не способны взаимодействовать с другими животными. В то время как особи, подвергшиеся частичной изоляции с продолжительностью до 6 месяцев, в период своей юности отличались от сверстников и взрослых своим особым агрессивным (и аутоагрессивным) поведением, которое у этого вида обезьян обычно вообще не наблюдается, то молодые обезьяны, прошедшие полную и длительную изоляцию, остаются при подобных ситуациях заторможенными, без агрессии, с тревожными запретами, Г. Ф. Харлоу и М. К. Харлоу (1966) заключают свои исследования констатацией, что наиболее надежный путь к нормальному развитию представляет у изучаемых видов обезьян нормальное воспитание матерью и нормальное общение с другими детенышами.

В последнее время появляются работы, посвященные исследованию приматов, которые проживают в природе. Я. фан Лавик-Гоодалл (1971) сообщает при этом об "естественном эксперименте", который она имела возможность наблюдать при длительном изучении группы обезьян шимпанзе в одной резервации в Танзании. В четырех случаях мать погибла. Детеныши были уже настолько зрелыми, что не находились в зависимости от матери ни в пропитании, ни в отношении непосредственной защиты. Кроме того, эти детеныши были "усыновлены" своими старшими, уже почти взрослыми братьями и сестрами. Несмотря на это, у них вскоре появились особенности в поведении, напоминающие поведение данных животных в лабораториях при опытах с социальной депривацией. Они переставали играть, становились апатичными, погружались в автоматизмы и, наконец, умирали. Автор добавляет к этому, что данные трагические последствия осиротения у молодых шимпанзе можно почти полностью отнести за счет психических лишений детенышей при потере матери.

Бесспорно, что аффективная депривация детей и молодых животных во многом имеет существенные различия и что результаты вышеприведенных и многих других экспериментов нельзя просто переносить в клиническую работу с детьми. Однако некоторые случаи тождества все же заметны, и они представляют собой обратный стимул для направленного изучения некоторых соотношений у детей. Влияние ранних депривационных переживаний на последующее поведение (в противоречии с депривацией в более позднем возрасте) представляется по многим экспериментам в высшей степени вероятным. Ухудшение физического состояния, пониженная сопротивляемость к интоксикации и к инфекции, более высокая заболеваемость столь же заметны, как некоторые выраженные изменения в поведении, а также воздействие на них атарактиков. Если указанные сходства должны быть использованы также для лучшего понимания симптоматологии депривированных детей, то необходимы будут, конечно, еще дальнейшие исследования.

Каждое мгновение жизни представляет собой взаимоотношение. В мире нет ничего кроме взаимоотношений. В данный момент я нахожусь во взаимоотношениях с ковром, с комнатой, с собственным телом и голосом. Каждая секунда моего существования состоит из одних лишь взаимоотношений. В процессе практики (<em>дзен - примеч. сост.</em>) в жизни происходят два основных изменения. Во-первых, возрастает ощущение взаимосвязи со всем, что происходит каждое мгновение, и во-вторых, увеличивается осознание ответственности за эту взаимосвязь. Все это кажется довольно простым. Что же, в таком случае, нам мешает? Что блокирует нашу преданность человеческим взаимоотношениям, обучению, работе, веселью? Что блокирует взаимоотношения?

Это происходит из-за того, что мы не всегда понимаем, что значит находиться во взаимосвязи. Всех, кто звонит в Центр, я обычно спрашиваю: "Что вас беспокоит?" "Я нахожусь в поисках", - почти всегда отвечают мне. ...Однако очень важно понимать, что значит быть в поиске. Если мы ищем жизнь, полную здравомыслия, ясности и спокойствия, то должны представлять себе, что обозначают эти понятия.

Что мы ищем? Предметы поиска разных людей отличаются в зависимости от обстоятельств их жизни, окружения и условий. Однако в действительности все мы ищем идеальную жизнь. Мы можем задаться целью отыскать идеального партнера, идеальную работу, идеальное место жительства. Несмотря на то что идеалы других кажутся нам чуждыми, мы точно знаем то, что должны найти. И мы ищем это.

...Кажется, что что-то проходит мимо, и мне хочется отыскать упущенную часть жизни. Подобно спицам колеса, я отхожу от центра. Сначала я отправляюсь сюда, затем туда. Я пробую то, отвергаю это. Это выглядит привлекательно. Это не слишком. Я ищу, ищу, ищу. Возможно, я ищу подходящего партнера: "У нее есть много достоинств, однако, кое в чем она мелко плавает". Движимые собственным беспокойством, мы все ищем, ищем и ищем. Нам кажется, что у нас никогда не было стоящей работы. Мы ищем и раздражаемся. Мы пытаемся улучшить условия работы или говорим: "Я могу никому ничего не говорить, однако я не собираюсь больше здесь оставаться". С разумной точки зрения, это кажется правильным. Я не считаю, что нужно всегда оставаться на одной работе. Это вовсе не проявление нетерпеливости, это осознание возможности поиска.

Что нам останется, если мы прекратим все поиски? Мы останемся лить с тем, что все время находится прямо здесь, в центре жизни. За всеми поисками скрываются страдания и беспокойство. В то мгновение, когда мы осознаем это, мы понимаем, что смысл не в самих исканиях, а в страданиях и беспокойстве, которые их порождают. В этот магический момент нас осеняет, что область исканий находится вовсе не снаружи. Поначалу это понимание немного шокирует. Однако время идет, мы продолжаем страдать, и наше открытие становиться все яснее. Мы замечаем, что все, что мы находим, приносит разочарование. Потому что не существует совершенных существ, совершенной работы, совершенного местожительства. Все поиски заканчиваются на одном и том же этапе - на разочаровании. Это хороший этап.

Если у нас есть хоть немного ума, до нас, наконец, доходит: "Это со мной уже было". Мы начинаем понимать, что причины неудачи не в содержании, а в месте поиска. И мы снова и снова возвращаемся к разочарованию, которое находится в центре. Что же кроется за поисками? Страх. Беспокойство. Страдание. Нам больно, и мы ищем, чтобы облегчить боль. Мы начинаем понимать, что боль вызвана нашими собственными щипками. Эта мысль приносит облегчение и даже покой. Внутренний покой, которого мы так отчаянно ищем, состоит в осознании простого факта: - я причиняю боль самому себе, никто другой не может сделать этого.

...Каждый прямо сейчас может взглянуть на собственную жизнь. Что мы ищем? Уверены ли мы, что ищем там, где нужно? Знаем ли мы, что можем сделать? <...>

Что такое время? Существует ли время? Что можем мы сказать о повседневной жизни в связи со временем, вневременностью и отсутствием самости? Как взаимоотношения связаны с вневременностью и отсутствием самости?

Обычно мы считаем, что у разговора о дхарме, концерта и любого другого события в жизни есть начало, середина и конец. Однако если я остановлюсь в каком-либо месте нашей беседы, где будут слова, которые я уже сказала? Их просто не существует. Если, немного позже, я остановлюсь снова, где будут слова, сказанные к этому моменту? Их тоже нет. Где находится наш разговор? Его просто нет. Все, что останется, - это только следы в нашей памяти. А память, какой бы прочной она ни была, всегда фрагментарна и неполна. Мы помним лишь часть действительного переживания. То же можно сказать и о концерте, и, вообще, о всей жизни. Где сейчас находится прошлое? Его не существует.

Как это связано с взаимоотношениями, взаимоотношениями со всем - подушкой для сидения, завтраком, другим человеком, работой, детьми?

Обычно мы думаем: "Взаимоотношения находятся там - снаружи - и должны доставлять мне удовольствие.

В крайнем случае, они могут стать причиной дискомфорта". Иными словами, мы рассматриваем взаимоотношения как порцию мороженого. Мороженое существует для меня и должно приносить мне наслаждение. Зачастую многие из нас мысленно обращаются к объекту взаимоотношений: "Я выбрал тебя, и ты должен знать, чего я от тебя хочу". Кажется естественным, что в вопросах взаимоотношений нас не беспокоят их приятные стороны. Нас больше интересуют неприятности. "Их не должно быть", - считаем мы. Говоря о "неприятностях", я имею в виду широкий диапазон эмоций: от обыкновенной досады до более сильных проявлений недовольства.

Каким же образом все это связано с вневременностью и отсутствием самости?

Представим себе, что мы поссорились с кем-то за завтраком. К обеду мы все еще раздражены; мы жалуемся окружающим, пытаясь добиться сочувствия, одобрения и утешения. Ссора не выходит у нас из головы. "Сегодня вечером нужно будет еще раз все с ним обсудить. Мы должны разобраться до конца". Итак, на нашем счету ссора за завтраком, дневное раздражение, а в будущем - попытки от него избавиться.

Однако что же, в действительности, происходит здесь и сейчас? Где находится утренняя ссора во время обеда? Где она? "Сознание прошлого неосязаемо". Где находится сейчас ужин, за которым мы хотим окончательно выяснить отношения (разумеется, к собственному удовлетворению)? "Сознание будущего неосязаемо". Его не существует.

Что же тогда существует по-настоящему? Что реально? Реально только мое обеденное раздражение. История о том, что произошло за завтраком, не описывает реальных событий. Это всего лишь моя история<. Реальны только головная боль и холодок в животе. Моя суета - это проявление физической энергии. Кроме физических ощущений нет ничего реального. Впрочем, я сомневаюсь даже в том, что и это реально.

...Суть в том, что все наши хитроумные теории, все эмоции и драмы вырастают из веры во время - в прошлое, настоящее и будущее. Каждый живет с такой верой. Кажется, что это невинное верование. Все, и я в том числе, постоянно загоняют себя в угол, становятся неспособными выполнять свои обязанности и заболевают физически и умственно.

Правда ли то, что мы ничего не делаем, когда мы раздражены? Нет, мы делаем то, что делаем. Совершенно определенно мы делаем то, что делаем, и, со всех точек зрения, мы делаем лучшее из того, что можем.

Однако действия, основанные на замешательстве и невежестве, приводят лишь к еще большему замешательству, раздражению и невежеству. Действие не может быть хорошим или плохим. Все, без исключения, способны на это. В своем невежестве, в своей вере в линейную жизнь - "Это случилось вчера" или "Вот оно, теперь это будет продолжаться постоянно" - мы погружаемся в мир бесконечных жалоб, мир жертв и агрессоров, мир, который кажется слишком враждебным.

Однако враждебным делает мир лишь одно - наши мысли, воображение и фантазии. Именно в них и создается мир времени, пространства и страданий. Любые поиски прошлого или будущего закончатся неудачей - они неосязаемы.

Один студент признался мне, что почувствовал себя озадаченным, услышав мой рассказ о времени. Он всегда был сильно привязан к прошлому. "Если нет ни прошлого, ни будущего, - сказал он, - то нет смысла держаться и за настоящее. Оно будет ускользать всякий раз, когда я попытаюсь его схватить. Но кто, в таком случае, я?" Хороший вопрос, каждый может задать его себе. "Кто я такой?"

Позвольте мне привести типичную для всех нас мысль: "Меня тошнит от Билла". Сразу же появляюсь я, Билл и ощущение тошноты - эмоция. Есть только я, Билл и тошнота. Все остальное отошло на задний план. Только что я создала себя, создала Билла и, каким-то образом, ощутила раздражение.

Давайте теперь назовем все это "Я/Билл/тошнота". Все вместе. "ЯБиллтошнота". Просто сиюминутное переживание, как оно есть. Всегда, когда мы можем выделить переживание подобным образом, мы понимаем, что решение находится внутри него. Даже больше, само переживание и решение - вовсе не две разные вещи. Однако в тот момент, когда мы говорим: "Меня от нее тошнит", "Он досаждает мне", "Мы сделали это", "Она сделала то", "Все это раздражает меня", появляется другой человек, виновный во всем этом. На самом же деле, нет ничего и никого кроме настоящего, неосязаемого мгновения гнева. Решение очевидно - нужно просто воспринимать переживание.

Проблемы будут продолжаться все время, пока мы будем прокручивать в голове такие мысли, как "Меня тошнит от Билла". У этого предложения есть начало, середина и конец, они-то и являются строительным материалом для мира страха, враждебности и раздора.

Согласитесь, все наши предложения правильны. Мы вынуждены жить в относительном мире. Жизнь похожа на движение от завтрака к обеду и ужину. В концепции относительного мира также нет никаких изъянов. "Изъян" таится в отождествлении мира и концепции. Это отождествление заставляет нас строить взаимоотношения с друзьями и любимыми по принципу телевизора.

К примеру, мы встречаем приятную девушку. "Хм, она похожа на четвертый канал. Мне всегда нравился четвертый канал, я знаю, что от него можно ожидать. Определенный диапазон программ, немного новостей, -с людьми четвертого канала мне всегда было легко". Мы знакомимся. До поры до времени все идет хорошо. Полное спокойствие и согласие. Кажется, что взаимоотношения довольно прочны.

И вдруг, что-то происходит. Каким-то образом каналы начинают переключаться от четвертого до шестьдесят третьего - средоточия раздражения и гнева. Что же происходит в это время? Я притворялась человеком лишь четвертого канала. Однако, как оказалось, я склонна большую часть времени проводить на тридцать третьем канале вместе с детскими мультфильмами, мечтая о принцах и принцессах. Кроме того, я могу находиться и на девятнадцатом канале - тоска, депрессия, замкнутость. Зачастую моя меланхолия совпадает со светлым и мечтательным настроением девушки. Очевидно, эти состояния не слишком дополняют друг друга. Иногда вообще создается впечатление, что все каналы включились одновременно. Появляется раздражение, и один или оба партнера начинают ссору или замыкаются в себе.

Что делать? Мы снова вернулись к обычному беспорядку, обычному сценарию и вынуждены возобновлять попытки разобраться в этом. Все-таки было время, когда оба чувствовали себя счастливыми. И нам кажется <em>очевидной</em> необходимость вернуться обратно на четвертый канал. И мы говорим ей: "Ты должна быть такой, ты должна делать то. Ты должна быть человеком, которого я любил". Некоторое время обе стороны делают усилия во имя достижения искусственного спокойствия (и скуки) четвертого канала. Многие семьи, с течением времени, сталкиваются с подобными проблемами. Кто-то заметил, что в ресторане очень легко найти женатую пару, достаточно лишь выделить тех, кто не разговаривает друг с другом.

Кажется интересным, что сталкиваясь с перепутанностью каналов, человек никогда не спрашивает: "Кто же переключил каналы? Где источник всей этой активности?" Мы не задумываемся о том, кто переключает каналы. Кто переключает наши действия? Где источник? А ведь это - ключевые вопросы.

Мы не задаемся подобными вопросами и, когда страдания становятся невыносимыми, просто разрываем взаимоотношения в поисках нового четвертого канала. Если нам нравиться четвертые каналы, мы стремимся привязаться к ним. Весь этот сценарий проявляет себя не только в личных отношениях, он дает о себе знать и на работе, и в отпуске - везде.

После многочисленных повторений подобных неприятных эпизодов, у нас может появиться новый взгляд на жизнь. Однако очень редко удается по-настоящему разобраться в жизни. Очень редко человек начинает задавать себе основные вопросы: "Кто я? Откуда пришел? Куда иду?"

Иногда, к глубокому сожалению, приходится признать, что, прожив с человеком долгое время, мы так и не сблизились, так и не узнали его. В моей жизни этот период занял пятнадцать лет. Некоторые люди не могут достичь сближения в течение целой жизни. Однажды, на короткий миг, встретились их каналы, но сами люди не встретились никогда.

<...> Постепенное совершенствование, - движение от грубых уровней ко все более и более тонким, появление способности видеть сквозь то, что называется личностью. Мы начинаем реально относиться к разуму, телу, мыслям, чувствам, восприятию - всему, что, по нашему представлению, составляет самость.

<...> Присмотревшись, мы начинаем замечать дыры в непрерывном потоке машин. Иногда мы можем даже выйти на тротуар и посмотреть на все более объективно. Несмотря на плотность движения, мы начинаем находить свободные пространства.

<...> Поднимаясь все выше и выше, мы понимаем, что движение лишь модель, оно прекрасно и совершенно безопасно. Оно - лишь то, чем является. Перед нами открывается впечатляющая панорама. Мы начинаем понимать, что трудные области являются частью целого, они необязательно плохи или хороши, они - часть жизни. С годами ...мы можем достичь места, где все, что мы видим, будет доставлять лишь радость, удовлетворение собой и всем окружающим. Однако мы не будем привязаны к этой радости, мы будем осознавать ее мимолетность, ее течение.

Затем мы продвинемся дальше, на стадию свидетельствования собственной жизни. Все движется, все приносит радость, мы ни к чему не привязаны. В финальной стадии практики мы возвращаемся на улицу - на рыночную площадь, в самый центр суеты. Однако, оказавшись в суматохе, мы полностью свободны от нее. Мы можем полюбить ее, наслаждаться ею, служить ей, и, в тоже время, жизнь всегда остается вольной и свободной.

<...> Тем не менее все эксперименты со взаимоотношениями показывают, что это хорошее средство для роста. С их помощью мы можем видеть, чем в действительности являются наш разум, наше тело, наши чувства и мысли. Почему взаимоотношения настолько полезны? Каким образом они способствуют так называемой медленной смерти эго? Для выявления наших привязанностей и приверженностей лучше взаимоотношений ничего нет. Именно тогда, когда раскрываются бутоны наших комплексов, мы получаем хороший шанс для роста и обучения. Итак, взаимоотношения - великий дар и вовсе не потому, что они делают нас счастливыми (зачастую случается наоборот), но потому, что личные взаимоотношения, с практической точки зрения, - самое чистое зеркало.

Можно сказать, что взаимоотношения являются открытой дверью к нашей истинной самости - ее отсутствию. Страхи постоянно заставляют нас стучаться в раскрашенную дверь мечтаний, надежд и амбиций. Мы избегаем распахнутых ворот и раскрытых дверей восприятия того, что есть, чем бы оно ни было.

Мне кажется интересным, что люди не видят связи между своими страданиями и собственной позицией жертвы, ощущением того, что кто-то способен на них влиять. Это удивительно. Сколько раз об этой связи говорилось в наших беседах? Множество. И все-таки наши стражи мешают увидеть это собственными глазами.

Только умный, терпеливый и энергичный человек способен найти точку, вокруг которой вращается Вселенная. Для тех же кто не может обратиться к настоящему моменту, жизнь является жестоким наказанием. Истина в том, что нет никакой жизни, есть только мы, творящие собственные страдания. Если мы отказываемся оглянуться на то, что делаем, то, действительно, оказываемся наказаны собственной жизнью. Потом мы удивляемся, почему нам так плохо. Тот же, кто терпеливо следует практике, кто сидит, сидит и сидит, кто до конца остается непреклонным, тот все больше и больше начинает понимать вкус взаимоотношений, во время которых отсутствие самости встречается с отсутствием самости. Другими словами, когда открытость встречается с открытостью. Это случается очень редко, но все-таки случается. Слово "взаимоотношения" к такой встрече можно применить лишь условно. Кто с кем вступает в отношения? Можно ответить, что никто с никем. Поэтому для такого состояния не существует слов. Как сказал Третий патриарх, в такой вневременной любви и сострадании "нет ни вчера, ни завтра, ни сегодня".

Под восприятием я понимаю то первое мгновенное взаимодействие с жизнью, когда сознание еще не включилось. Прежде чем подумать: "Эта рубашка красная", я просто вижу ее. Кроме этого, можно просто слышать, просто осязать, пробовать, думать. Это абсолют. Можете называть его Богом, природой Будды или как вам будет угодно. Подобное восприятие, пропущенное сквозь фильтр человеческого механизма, и составляет мир. Ни во внешнем, ни во внутреннем мире нам бы не удалось указать ни одного явления, которое не проявлялось бы через восприятие. Однако человеческая жизнь была бы невозможна, если бы восприятие не трансформировалось в поведение. Для меня поведение - это тот способ, которым нечто проявляет себя. Человек, например, проявляет себя в человеческих действиях: он сидит, двигается, ест, разговаривает. В этом смысле, даже у коврика есть поведение, - он просто лежит здесь. (Если бы мы посмотрели на него в мощный микроскоп, мы не стали бы больше утверждать, что он неподвижен. Коврик представляет собой поток энергии, все внутри него движется с невероятными скоростями.)

Итак, мы отделили понимание - Бога, природы Будды, абсолюта - от мира, который возникает мгновенно и является обратной стороной понимания. В действительности, эти две стороны являются одним. Понимание, и то, что мы называем миром, ничем не отличаются. Если бы мы могли осознать это, в нашей жизни больше бы не было проблем. Нам стало бы совершенно ясно, что нет ни прошлого, ни будущего, а все наши беспокойства - нонсенс.

В большинстве случаев мы имеем лишь смутное представление о собственном восприятии. Однако мы хорошо знаем, что поведение и восприятие каким-то образом связаны между собой. Если у нас болит голова и мы ведем себя раздраженно, то, скорее всего, мы осознаем связь между раздражением и головной болью. Таким образом, мы обычно не разделяем себя и собственное восприятие, хотя и не отдаем себе в этом отчета. Однако раздражение другого человека мы почти всегда рассматриваем отдельно от его восприятия. Мы не можем влезть в шкуру окружающих, и поэтому зачастую осуждаем их поведение. Когда мы думаем: "Она не должна быть такой высокомерной", мы основываем свое суждение на том, что видим, и не имеем ни малейшего представления, что для нее является истинным (ее восприятием, телесным ощущением страха). Мы поскальзываемся на собственном мнении о ее высокомерии.

Поведение - это то, что мы наблюдаем. Мы не можем замечать восприятие. Однако к моменту, когда мы наблюдаем событие, оно обычно заканчивается, восприятие же никогда не бывает в прошлом. Именно поэтому сутры говорят, что мы не можем прикоснуться к этому, увидеть это, услышать и подумать о нем, потому что любой нашей попытке мешает время и раздробленность (нашего феноменального мира). Моя рука, за которой я наблюдаю, перестает быть мною. Мысли, за которыми я слежу, тоже не являются мной. Когда я думаю: "Это я", я пытаюсь защитить себя. собой, даже самый интересный феномен, тесно связанный со мной, не является мной в момент наблюдения. Это мое поведение, часть феноменального мира. Тот, кто действительно является мной, просто воспринимает себя и навсегда остается неизвестным. Как только я обнаруживаю и называю его, он тут же исчезает.

Тем не менее между восприятием и поведением нет фундаментального разделения. Когда я воспринимаю вас (вижу вас, слышу, прикасаюсь), вы являетесь моим переживанием. Однако человек обычно не склонен останавливаться лишь на этом, и я добавляю к вам собственное мнение, отделяя себя от вас. Когда мир кажется разделенным, он должен быть обследован, проанализирован и оценен. Когда мы становимся на эту позицию, не доверяя самому восприятию, мы попадаем в неприятности. Мы становимся зависимыми от воспоминаний и концепций. Если же мы не понимаем их природы или неправильно их используем, то увечим самих себя.

Подобно нам самим, окружающие так же просто воспринимают мир, и это восприятие выглядит как поведение. Однако мы видим в них лишь поведение и остаемся слепы к восприятию. В действительности именно восприятие составляет нашу сущность. Когда мы понимаем глупость сковывающих нас мыслей и мнений и уделяем больше внимания восприятию, мы становимся в большей мере способными понять истинную жизнь другого человека. <...>

Почти всегда мы оцениваем других людей только по поведению. Нас не интересует связь между поведением и восприятием окружающих. Подобную связь мы выделяем лишь у самих себя, да и то не в полной мере. С помощью дзадзэна мы понимаем, что знакомы лишь с частью себя. С возрастанием способности к восприятию трансформируются наши действия. Движущей силой поступков становятся не окружение и воспоминания, а сама жизнь в каждом своем мгновении.

В этом состоит истинное сострадание. Когда наша жизнь становится все больше и больше открытой для восприятия, мы начинаем понимать, что, хотя наши тело и разум ведут себя определенным образом, есть нечто (не-что), сдерживающее их. Интуитивно мы понимаем, что подобный же сдерживающий фактор есть в жизни каждого. И даже тогда, когда поведение другого человека кажется неприемлемым и нам приходится твердо ему противостоять, мы и он - совершенно одинаковы. Только высокая степень влияния восприятия может сделать понятной для нас жизнь других людей. Сострадание не может быть идеей или идолом, это бесформенное, но всемогущее пространство, расширяющееся с помощью дзадзэна.

Это пространство всегда в настоящем. На него невозможно охотиться, его невозможно поймать. Это всегда то, чем мы являемся, потому что это - восприятие. Мы не можем утратить его, но можем похоронить под собственным невежеством. Мы не должны ничего "искать". В течение сорока лет Будда не достиг ничего. Достигать нечего? Все уже и так здесь.

Недавно я вернулась из Австралии. Я отправлялась туда в надежде насладиться хорошей погодой, и первые два дня не обманули моих ожиданий. Однако последующие пять дней, в течение которых длилась конференция в Брисбане, дул холодный ветер. Ветер был настолько сильным, что мы едва удерживались на ногах, перебегая от здания к зданию. Подобно грузовику, ветер беспрерывно гудел в крышах. Но несмотря ни на что, конференция удалась. Я в очередной раз убедилась в том, что в любом уголке Земли люди остаются людьми, они все прекрасны, и у всех есть проблемы. Австралийцев мучают те же вопросы, что и нас. У них столько же проблем с взаимоотношениями. Поэтому мне бы хотелось уделить несколько минут иллюзорной уверенности в том, что взаимоотношения всегда должны работать. Поймите, это не так. Они совершенно не работают. Никогда не было взаимоотношений, которые бы работали. <...> Дело в том, что страстное желание сделать взаимоотношения продуктивными обуславливает нашу неудовлетворенность.

В этом смысле жизнь может работать, но это совсем не означает, что мы должны что-то для этого делать. Все, что мы делаем по отношению к другим, сильно окрашено подспудными, а иногда и явными ожиданиями. Мы думаем: "Я сумею проанализировать эти взаимоотношения и заставить их работать. Вот тогда я получу то, что хочу". Мы все чего-то хотим от того, с кем вступаем во взаимоотношения. Никто не может сказать, что ему ничего не нужно от партнера. И даже если мы избегаем взаимоотношений, это лишь еще один способ добиться желаемого. Таким образом, взаимоотношения не работают.

Но что же тогда работает? Работает лишь единственная вещь - желание получить что-то не для себя, а для поддержания жизни в целом, включая личные взаимоотношения. Теперь вы можете сказать: "Мне нравится это. Я этим воспользуюсь!" Но никто реально не хочет так поступать. Мы не хотим поддерживать других. Реальная поддержка подразумевает полную отдачу и отказ от надежды на вознаграждение. Вы можете отдавать окружающим все: время, работу, деньги. "Я дам тебе все, в чем ты нуждаешься". Любовь ничего не ждет взамен. Однако вместо этого смысл наших игр сводится к принципу: "Я постараюсь быть ближе к тебе, и наши взаимоотношения станут лучше", что на самом деле означает: "Я постараюсь быть ближе к тебе, и ты поймешь, что мне от тебя нужно". Подспудные ожидания, сопровождающие подобные игры, обуславливают неудовлетворенность взаимоотношениями. Осознав это, некоторые получают возможность сделать следующий шаг, приближающий к видению иного способа существования. Это похоже на проблеск: "Да, я могу сделать это для вас, я могу поддержать вашу жизнь, и я ничего не жду взамен. Ничего".

<...> Когда во взаимоотношениях мы чувствуем беспокойство, все события происходят под одним большим знаком вопроса. Я не говорю, что взаимоотношения должны продолжаться вечно. Подход к взаимоотношениям не имеет ничего общего с самими взаимоотношениями. Взаимоотношения, подобно каналу, должны снабжать человека энергией, которую он затрачивает для их поддержки. Хорошие взаимоотношения дают даже больше энергии. Если два человека объединены добровольно, то их канал жизненных сил оказывается более мощным, чем у двух одиноких людей. Формируется третий канал, который оказывается намного шире. Именно этого и хочет жизнь. Ее не волнует ваше субъективное ощущение "счастья". Ей необходим канал для подпитки энергией. Если канал окажется слабым, жизнь немедленно отключит его. Жизнь не интересуется вашими взаимоотношениями. Она ищет энергию для эффективного функционирования. Это функционирование и есть то, чем вы являетесь. Все ваши драмы, связанные с ним или с ней, совершенно не интересны жизни. Жизнь ищет каналы, и, подобно сильному ветру, она треплет ваши взаимоотношения, стремясь испытать их. Пройдя сквозь испытания, взаимоотношения либо обретают дополнительную силу, либо рушатся, чтобы па руинах могло взрасти нечто новое и свежее. Однако само по себе разрушение или сохранение но важно, важно обучение. Многие люди, например, заключают браки даже тогда, когда ничто не благоприятствует их взаимоотношениям. Я, конечно, не собираюсь оправдывать разводы, я просто хочу сказать, что мы зачастую недооцениваем значимость брака. Если подобные взаимоотношения не работают, значит партнеры слишком обусловлены собственным "я": "А я хочу..." или "Мне это не нравится". Чем меньше желаний, тем прочнее и жизнеспособнее взаимоотношения. В этом случае жизнь оказывается в них заинтересованной. Ваше отдельное эго, с его страстями, не имеет для жизни никакого значения. Слабость взаимоотношений обусловлена тем, что одному из партнеров что-то нужно от другого.

Я подняла слишком сложные вопросы, и вы, возможно, согласитесь не со всем, что я сказала. <...> Я слышала, что существует способ строительства домов на морском побережье, где есть постоянная опасность, что постройки смоет в море во время шторма. Хижины строятся так, что в минуту опасности их середина разрушается и вода свободно протекает сквозь дом, не унося его с собой. Хорошие взаимоотношения должны напоминать нечто подобное. Они должны обладать гибкой структурой и механизмом поглощения шоков и стрессов, для того чтобы сохранять целостность и работоспособность. Структура тех взаимоотношений, в которых преобладает "я хочу", слишком жесткая. Такая структура не может вынести давления жизни и не способна служить ей. Жизнь симпатизирует гибким людям, потому что может использовать их для достижения своих целей. <...>

Если мы сравним сосну, растущую в долине, с сосной, которая укрепилась на вершине горы, мы увидим, что они растут по-разному. Это деревья одного и того же вида, но их жизненные стили различны. Стиль жизни дерева - это его индивидуальность, которая выражается и формируется в определенном окружении. Распознается же стиль тогда, когда мы видим, что вследствие окружения он не совпадает с нашими ожиданиями и понимаем при этом, что у каждого дерева есть своя модель жизненного поведения, а не просто одни механические реакции на окружение.

В основном, это справедливо и для человека. Перед нами жизненный стиль в определенных условиях, окружающих его, и нашей задачей является тщательно проанализировать его связь с обстоятельствами, ведь с изменениями в окружении меняется и сознание. Пока человек находится в благопритяной ситуации, мы не можем заключить о его стиле жизни со всей определенностью. Однако в новых ситуациях, когда человек сталкивается с трудностями, стиль жизни вырисовывается ясно и отчетливо. Только опытный психолог может с большой долей вероятности определить стиль жизни человека, если тот пребывает в благоприятных условиях, когда же субъект попадает в неблагоприятное и даже тяжелое положение, его жизненный стиль становится очевиден каждому.

Жизнь редко похожа на игру, и чего-чего, а трудностей в ней хватает. Человек то и дело оказывается перед препятствием, и именно в таких ситуациях мы и должны изучать его, отмечать его разнообразные движения и определять его отличительные качества. Как мы уже говорили раньше, жизненный стиль - это единство, он сформировался в процессе преодоления трудностей, пережитых в детстве, и основывается на стремлении к цели.

Но наши интересы касаются не столько прошлого, сколько будущего людей, понимать которое можно только понимая их стиль жизни. Даже если мы понимаем их инстинкты, стимулы, влечения и так далее, мы не в силах предсказать, что должно произойти. (...) И поэтому, что бы ни служило стимулом поведения человека, оно является стимулом только к сохранению и фиксации стиля жизни.

(...) То, что человеку свойственно иметь стиль жизни, дает возможность предсказывать его будущее, при этом мы основываемся на беседах с ним и его ответах на вопросы. Это похоже на просмотр пятого акта пьесы, в котором раскрываются все тайны. То, что мы знаем фазы, трудности и вопросы жизни, дает нам возможность делать такого рода и предсказания. Таким образом, из опыта и знания нескольких фактов мы можем сказать, как в дальнейшем сложится жизнь детей, которые постоянно ищут уединения, всегда нуждаются в поддержке, детей избалованных, которых в любой ситуации преследует чувство неуверенности. Что происходит с человеком, чья цель заключается в том, чтобы находить поддержку у других? Не в силах преодолеть колебаний он останавливается на полпути или избегает решения жизненных проблем. Все эти колебания, остановки и увертки нам хорошо известны, так как нам приходилось наблюдать все эти вещи тысячу раз. Мы знаем, что он не хочет действовать самостоятельно и ждет, чтобы о нем заботились. Он хочет остаться в стороне от серьезных жизненных проблем, и занимает себя бесполезными вещами, вместо того, чтобы перейти к делу. Его чувство общности неразвито, в результате чего мы можем получить проблемного ребенка, невротика, преступника или самоубийцу. Понимание всех этих вещей теперь стало гораздо более глубоким, чем раньше.

Так, мы понимаем, что при исследовании жизненного стиля человека возможно использовать нормальный жизненный стиль в качестве основы, меры. Пример хорошо социально адаптированного человека служит нам своего рода стандартом нормы и меры для индивидуальных вариаций этой нормы.

Возможно, в этой связи было бы полезно продемонстрировать то, как мы определяем нормальный стиль жизни, и что это дает нам для понимания ошибок и некоторых особенностей. Но прежде стоит упомянуть, что в подобного рода исследованиях мы не принимаем в расчет типы. Наш подход отличается, так как у каждого человека свой индивидуальный стиль жизни. Так же, как невозможно найти на дереве два абсолютно одинаковых листа, невозможно отыскать двух одинаковых людей. Природа столь богата, а возможности разнообразия стимулов, инстинктов и ошибок столь велики, что совершенно невозможно, чтобы два человека были в точности идентичны. Следовательно, когда мы говорим о типах, это всего лишь интеллектуальный прием, чтобы сделать более понятными некоторые сходства в людях. Когда мы постулируем интеллектуальную классификацию, такую как типы, и изучаем характерные черты, их составляющие, наши рассуждения становятся яснее. Однако этим мы еще не принимаем на себя обязательства использовать одну и ту же классификацию все время, а только прибегаем к наиболее подходящей для каждого конкретного случая. Люди, которые серьезно относятся к различного рода типам и классификациям, однажды наклеив на человека ярлык, уже не могут себе представить, что этот человек может быть отнесен к какому-то типу другой классификации.

Чтобы пролить свет на эту проблему, приведем пример. Скажем, если мы говорим о типе человека, который не адаптирован социально, мы имеем в виду того, кто ведет бессодержательную жизнь и не вовлечен в социальные проблемы. Это один из способов классифицировать индивидов. Но возьмем, к примеру, индивида, чей интерес, каким бы ограниченным мы его не считали, заключается прежде всего в том, чтобы видеть. Такой человек сильно отличается от другого, которого влечет другой интерес - слышать. Тем не менее, оба они могут быть социально не адаптированы и испытывать трудности в установлении контакта с окружающими. В таком случае, если мы не понимаем, что типы - это всего лишь удобные абстракции, классификация по типам может стать источником путаницы.

А сейчас давайте возвратимся к нормальному человеку, которого мы избрали в качестве стандарта для исследования отклонений. Нормальный человек - это человек, который живет в обществе и в своем образе жизни столь хорошо адаптирован, что, хочет он того или нет, общество извлекает определенную выгоду из его деятельности. Кроме того, с точки зрения психологической, у него достаточно энергии и смелости, чтобы открыто встречать проблемы и трудности, которые случаются в его жизни. У людей же с психопатологическими отклонениями отсутствуют оба эти качества и социальная адаптация, и способность справляться с повседневными трудностями жизни.

В качестве иллюстрации я могу привести пример одного тридцатилетнего мужчины, который всякий раз, пытаясь решать свои проблемы, в самый последний момент отступал. В дружбе он был чрезвычайно подозрителен, в результате его его дружеские отношения никогда не были глубокими. Невозможно, чтобы дружба крепла в условиях подозрительности, так как второй партнер неизбежно почувствует напряженность. Без труда можно было понять, что в действительности у этого человека не было настоящих друзей, несмотря на то, что он общался с большим числом людей. Иметь друзей ему мешали недостаток заинтересованности и отсутствие социальной адаптации. Он сторонился общества и в компаниях хранил молчание, объясняя это тем, что там у него не возникало никаких мыслей, и следовательно, ему нечего было сказать.

Более того, человек, о котором мы говорим, был застенчив. Во время разговора его лицо то и дело заливала краска. Когда же ему удавалось преодолеть свою застенчивость, он говорил достаточно хорошо. В чем он действительно нуждался, так это в такого рода помощи, не обремененной критикой. Разумеется, когда он был в обычном состоянии, общаться с ним было не слишком приятно, и у окружающих он не вызывал симпатии. Он это чувствовал, что лишь усугубляло его нелюбовь к беседам. Стиль его жизни можно описать так, что он обращал на себя внимание при попытке войти в какую-то компанию.

Следующим после жизни в обществе и искусства ладить с людьми является вопрос деятельности. Наш пациент постоянно пребывал в страхе, что в своей деятельности он потерпит поражение, провалится, и поэтому занимался ею денно и нощно. Он перерабатывал и перенапрягался, из-за чего практически самоустранился от решения реальных проблем, возникающих в его деятельности.

Если мы сравним то, каким образом наш пациент действовал в двух важнейших сферах своей жизни, то увидим, что его поведение всегда было слишком напряженным. Это признак сильного чувства неполноценности. Он недооценивал себя и видел в других людях и новых жизненных ситуациях опасность для себя. Он жил и действовал так, как будто находился среди врагов.

Теперь у нас достаточно данных, чтобы описать стиль жизни этого человека. Мы видим, что он желает действовать, но страх поражения парализует его. Он словно бы стоит перед пропастью, разрываемый желанием и невозможностью сдвинуться с места. Его преуспевание относительно, и он предпочитает оставаться в одиночестве и не вступать во взаимодействия с другими людьми.

Третья проблема, ставшая на пути этого человека - проблема, к решению которой не готово большинство людей, - это проблема любви. Он не смел приблизиться к противоположному полу. Он желал любить и жениться, но вильное чувство неполноценности сковывало его действия. Он не смог осуществить желаемое; все его поведение и жизненные установки укладываются в слова. "Да... но!" Он был влюблен в одну девушку, затем - в другую, что довольно часто случается у невротических личностей, так как в сущности, две девушки - это меньше, чем одна. Подчас эта истина объясняет склонность к полигамии.

Теперь давайте рассмотрим причины, обусловившие такой стиль жизни у этого человека. Во время его формирования, то есть в первые четыре - пять лет жизни, случилась трагедия, имевшая значительные последствия и которую поэтому необходимо рассмотреть подробно. Как мы понимаем, нечто убило в этом человеке нормальный интерес к другим, и дало повод решить, что жизнь - это сплошные трудности и что лучше не двигаться вперед вообще, чем все время противостоять ее тяготам. Таким образом, он стал осторожным, нерешительным, склонным к всегдашнему отступлению.

Нужно также упомянуть тот факт, что он был первым ребенком. (...) Основные проблемы первенца возникают потому, что годами он является центром внимания, чтобы в конце концов быть свергнутым, когда его место займет другой любимец. В большинстве случаев причину застенчивости и робости человека можно найти в том, что ему предпочитают кого-то другого. Так что в данном случае исток проблемы было отыскать несложно.

Самоубийство и покушение на самоубийство составляют объект особой междисциплинарной области знания - суицидологии, которая в последние годы интенсивно развивается во многих странах мира. Еще в начале века известный русский правовед А. Ф. Кони заметил, что самоубийство стало превращаться "в недуг, все более и более надвигающийся на людское общежитие". Справедливость этих слов подтвердилась после второй мировой войны, когда рост суицидальных показателей обнаружился в большинстве промышленно развитых стран.

Уровень самоубийств и темпы роста неодинаковы в различных странах, этнокультурных общностях, социальных и возрастных группах. Частота самоубийств возрастает, начиная с детских лет и до глубокой старости. Пожалуй, наиболее печальными фактами суицидального поведения, которые каждый год бесстрастно констатирует статистика, являются самоубийства детей от 10 до 14 лет. Так, в 1977 г. в США лишили себя жизни 160 мальчиков и 30 девочек этого возраста; в 1978 г. в ФРГ соответственно-91 и 17; в том же году в Японии - 60 и 30, в Польше - 59 и 6, в Венгрии - 21 и 3 (абс. цифры). Хотя это относительно небольшие цифры в сравнении со многими десятками тысяч ежегодных самоубийств у взрослых, однако они внушают естественное беспокойство. Это беспокойство тем более возрастает, если принять во внимание наметившееся изменение в возрастном составе суицидентов. Почти повсеместно, даже в тех странах, где уровень самоубийств относительно стабилен, доля лиц молодого возраста постепенно растет. В возрастной группе от 15 до 29 лет самоубийство во многих экономически развитых странах занимает 2-3-е места в структуре основных причин смерти, по данным мировой санитарной статистики ВОЗ.

Осознание остроты проблемы, ее трагического характера и антигуманной сущности, а также тенденций к еще более широкому распространению суицидов в мире привели к углубленному изучению этого явления в целом ряде стран н к поискам средств антисуицидальной превенции. Разработка, обсуждение и рекомендации наиболее эффективных программ профилактики составляет цель созданной в 1960 г. Международной ассоциации по предупреждению самоубийств, в работе которой принимают участие и ученые социалистических стран, включая нашу страну. Большой вклад в развитие современной суицидологии внесли работы многих известных зарубежных ученых, в частности Э. Рингеля (Австрия), Н. Фарбероу и Э. Шнейдмана (США), Э. Штенгеля (Великобритания), Ж. Субрие (Франция), Г. Вароди (Венгрия), А, Буковчика (Польша), М. Плзака (Чехословакиця) и др. Их деятельность не исчерпывается научными исследованиями, всем им принадлежит ведущая роль в организации превентивных суицидологических служб в своих странах.

(...)

До недавнего времени усилия обществоведов, занимавшихся вопросами медицины и здравоохранения, были сосредоточены на изучении объективных условий существования людей, анализе факторов производственной и бытовой сферы, влияющих на здоровье определенных категорий населения. Значительно меньше внимания уделялось поведенческим аспектам, субъективным факторам в жизнедеятельности отдельных людей и социальных групп. Медики, в свою очередь, изучали главным образом биологические аспекты, причины патологии в функционировании того или иного органа и искали способы их устранения. Организм человека анализировался как некая самостоятельная субстанция, независимая от личности человека. Игнорировался один простой, но существенный момент - хорошо известный еще древней медицине - соматическое и психическое здоровье в большой мере зависят от внутреннего настроя человека, его мироощущения, состояния эмоциональной сферы и, наконец, отношения человека к самому себе, в том числе и к своему организму. Для успешного решения проблем, стоящих перед здравоохранением, важно, чтобы не только общество было заинтересовано в укреплении здоровья и увеличении продолжительности жизни людей, но чтобы и сам человек сознательно и ответственно относился к своему здоровью. Однако множество примеров говорит о том, что люди не всегда достаточно разумно относятся не только к своему здоровью, но и к самой жизни. Злоупотребление алкоголем, наркотиками, никотином, сознательное отравление своего организма токсическими веществами различного рода - вплоть до бытовой химии - с целью достичь наркотического опьянения - все это свидетельства того, что некоторые люди сомнительные сиюминутные удовольствия ценят выше своего здоровья и очень неохотно расстаются со сформировавшимися у них пагубными для жизни привычками.

К числу тех бедствий, которые человек, хотя и по разным мотивам и в разных жизненных обстоятельствах, тем не менее совершенно добровольно навлекает на себя сам в минуту душевной слабости, отчаяния или безрассудства, относятся и суицидальные. поступки. Негативные последствия таких поступков, не говоря уже о возможности преждевременной гибели для самого суицидента, тяжелым бременем ложатся на его семью и на общество в целом. Это и дурной пример для детей и других членов семьи, это и вдовство, сиротство, одинокая старость для матерей и отцов, а в случае суицидальных попыток - разрушение здоровья суицидента, часто инвалидизация и, кроме того, - необходимость медицинского вмешательства - персонала машин "скорой помощи", реаниматологов, специалистов общей терапии и хирургии.

Чтобы предупредить возникновение и распространение суицидального поведения, необходимо детально изучить это явление во всем его многообразии и полноте. Действенная профилактика не может опираться на частные результаты отдельных наук и довольствоваться выводами, основанными на разрозненных наблюдениях или недостаточно проверенных гипотезах о возможных причинах самоубийств и покушений на самоубийство. Многоплановость проблемы суицидального поведения, невозможность решения ее в узких рамках медицины и здравоохранения требует более широкого подхода и проведения систематизированных комплексных исследований с участием специалистов из разных отраслей знания. При таком подходе должны учитываться не только клинические и психологические аспекты возникновения суицидального поведения, но и роль социальных факторов, обусловленных, в частности, особенностями социально-экономического и культурного развития отдельных стран. Полнота изучения объекта, глубина и надежность результатов эмпирического наблюдения суицидального феномена в значительной степени определяются уровнем организации исследований, возможностью объединить и координировать деятельность не только отдельных ученых, но и научных учреждений для решения общих задач.

Развитие суицидологических исследований обусловлено, таким образом, прежде всего потребностями практики. Общество нуждается в достоверной информации о причинах, характере и масштабах суицидального феномена. Понимание сложной биосоциальной природы этого явления и необходимости подходить к нему как к сложному междисциплинарному объекту изучения возникло не сразу. Подобному пониманию предшествовал длительный период изучения суицидального поведения в составе некоторых традиционных наук - медицины, психологии, социологии, ни в одной из которых оно не рассматривалось как самостоятельный объект исследования. Формирование суицидологии как комплексной научной дисциплины отражает особенности развития современной науки, для которой в наши дни характерно диалектическое единство двух разнонаправленных процессов - все более углубляющейся дифференциации научного познания и противоположной ориентации на интеграцию полученных знаний и взаимодействие различных сфер науки.

Как и всякая новая область исследования, суицидология имеет множество нерешенных вопросов, разработка которых должна осуществляться на стыках различных наук, науки и практики.(...)

Адекватное понимание глубинных процессов формирования суицидологии включает в качестве своего обязательного компонента ее ретроспективный анализ, позволяющий не только осмыслить современное состояние суицидологических исследований, но и определить основные направления ее развития.

Характерной чертой науки прошлого века и начала нынешнего было стремление к установлению доминирующего фактора в генезе различных явлений, в том числе и самоубийства. Историко-научный анализ суицидологии отчетливо обнаруживает движение теоретической мысли от поисков единственной, "главной" причины всех самоубийств к уяснению полиэтиологии суицидального поведения, его многофакторной природы.

Ранний этап в становлении суицидологии невозможно понять, если не принимать во внимание нравственно-этические и правовые оценки самоубийства, существовавшие в обществе на протяжении многих веков. Известно, что вплоть до конца прошлого века в большинстве цивилизованных стран самоубийство с юридических позиций трактовалось как противоправное деяние, а с точки зрения морали - как позорный поступок не только для человека, посягнувшего на свою жизнь, но и для его семьи. Самоубийцы приравнивались к уголовным преступникам, против которых предусматривались юридические санкции: в средние века - смертная казнь для покушавшихся на самоубийство, которая позже была заменена тюремным заключением; духовное завещание самоубийц признавалось недействительным.

Философы, начиная с эпохи Просвещения, а ученые - с первой половины прошлого века приложили немало сил для того, чтобы изменить правосознание общества в отношении к самоубийцам, гуманизировать его. Возникновение первых теоретических работ о самоубийстве в значительной мере обусловлено стремлением научно обосновать неправомерность карательных мер против тех, кто решил расстаться с жизнью. Если в работах философов обсуждались абстрактные проблемы свободы воли, права личности на самоопределение в принятии или отрицании жизни, то ученые стремились ответить на вопросы, имеющие не только теоретический смысл, но и сугубо практическое значение. В трудах юристов и правоведов делался акцент на доказательство того, что самоубийца нарушает моральные, а не правовые нормы и не подлежит уголовному преследованию, они настаивали на отмене архаических форм судопроизводства. Медики, в частности психиатры, вопрос ставили по-другому - сознательно ли самоубийца лишает себя жизни, отдает ли он себе ясный отчет в последствиях своего поступка и, соответственно, может ли он нести какую-либо ответственность за содеянное?

В начале прошлого века появилась психиатрическая концепция самоубийства как клинического феномена. Согласно этой концепции, самоубийство не должно оцениваться ни с нравственных, ни тем более с правовых позиций. Самоубийство стали трактовать как симптом или синдром психического заболевания (Эскироль), либо как особую нозологическую форму - "суицидальную мономанию" (Бурден). Это понимание самоубийства нашло много приверженцев. Русский врач П. Г. Розанов писал в преддверии нынешнего века, когда в России еще не были отменены наказания за посягательство на свою жизнь, что самоубийцы это психически больные люди и что в самоубийстве меньше всего повинен людской произвол, а "ожесточение и неприязнь, которыми общество продолжает награждать этих несчастных, имеет столько же оснований, сколько они имели 100-150 лет назад по отношению к душевнобольным вообще".

Несмотря на гуманистический пафос, которым зачастую руководствовались психиатры, доказывая необоснованность репрессий против самоубийц, психиатрическая концепция по своей сути оказалась ложной. Понадобилось много зарубежных и отечественных исследований и авторитет таких крупнейших психиатров как И. А. Сикорский, В. М. Бехтерев и других, прежде чем эта концепция была поколеблена, а затем и вовсе отвергнута. Одним из важных доказательств неадекватности панпсихиатрического подхода к объяснению самоубийства явились результаты статистических исследований, проведенные в различные периоды в разных странах. На долю "психотиков" приходится не более одной четверти самоубийств.

В прошлом веке возникло еще несколько медико-биологических теорий, в которых самоубийство так или иначе трактовалось как событие, происходящее независимо от воли и сознания самоубийцы. Для всех этих теорий были характерны редукционистские тенденции в объяснении суицидального поведения. Причины не только самоубийства, но и таких явлений как преступность, алкоголизм, проституция усматривались в биологических аномалиях, свойственных отдельным людям или расе. Именно на этих теоретических основах строились исследования антропологической школы (Ломброзо, Ферри), объяснявшей возникновение перечисленных явлений наследственной предрасположенностью, конституциональными особенностями "вырождающихся" личностей. Сюда же относятся и работы патологоанатомов, стремившихся установить морфологические изменения в организме у преступников и самоубийц, а также труды сторонников эндокринологической теории, увязывающей возникновение отклоняющегося поведения с нарушениями деятельности желез внутренней секреции. Последующие исследования не подтвердили исходные гипотезы и выводы указанных концепций. Обоснованной критике был подвергнут сам принцип биологического редукционизма, сводивший сложные социальные и психологические процессы к физиологическим основам человеческого существования.

Психологи выдвинули несколько гипотез о причинах суицидального поведения, интерпретируя их в зависимости от теоретических представлений той или иной школы. В рамках психоаналитических воззрений самоубийство, трактовалось как результат действия подсознательных механизмов психики. В понимании 3. Фрейда все живое стремится к смерти, к первичному неорганическому существованию, самоубийство представляет собой психологический акт, движущей силой которого является инстинкт смерти. А. Адлер считал, что желание смерти это защитная реакция в форме более или менее осознаваемой мести самому себе или другому лицу. Посредством самоубийства личность преодолевает детские комплексы неполноценности и самоутверждается. С. Штекел также интерпретировал самоубийство как результат самонаказания в случае, если субъект имел подавляемое культурой желание убить другого человека. К. Меннингер вслед за 3. Фрейдом, признавая инстинкт смерти, объяснял самоубийство как проявление комплексов садизма и мазохизма, способ наказания "Эго" со стороны "Супер-Эго". В каждом случае самоубийства, по его мнению, можно вычленить три элемента: желание убийства, стремление к тому, чтобы быть убитым, и стремление к смерти. В самоубийстве объект и субъект агрессии представлены в одном лице.

Некоторые ученые объясняли причину самоубийств не влиянием инстинкта смерти, а ослаблением, либо полным исчезновением жизненного тонуса или инстинкта жизни. Так, в России Г. И. Гордон утверждал, что предрасположенность к самоубийству есть внутреннее свойство или состояние организма, которые неизбежно приводят человека к катастрофе. Ослабление или исчезновение жизненного тонуса субъективно воспринимается как утрата вкуса к жизни, лишение ее цели и смысла. "Где-то внутри человека как бы лопается пружина, которая заправляла всем сложным механизмом его бытия, ослабела какая-то сила, которая рождала в нем мысли и желания, заставляла его действовать, бороться и стремиться, - словом, жить". В этом метафорическом описании пресуицидального состояния автор отнюдь не стремится изобразить клиническое проявление депрессии. Более того, он считал несерьезным объяснять самоубийство психическим заболеванием. Возникновение описанного состояния, или "внутренней реакции", в его терминологии, происходит, по его мнению, от недостатка в человеке духовной энергии, которую требует от него постоянно усложняющаяся жизнь в эпоху "обостренного индивидуализма", как характеризовал Гордон начало 20-го столетия. "Кандидатов в самоубийцы" поэтому, по его словам, следует искать среди людей с "недовольной, вечно разочарованной душой", которые, в сущности, уже порвали с жизнью, но продолжают еще жить как бы по инерции.

Нетрудно заметить, что Гордон делает попытку связать психологические механизмы суицидального поведения с некоторыми характеристиками окружающей самоубийцу социальной среды.

Не вдаваясь в критику перечисленных психологических гипотез, укажем лишь, что психологи, также как и медики, анализировали самоубийство исключительно как индивидуальный поведенческий акт и не видели в нем социального явления. Игнорировалась важная особенность суицидального феномена, а именно, его статистическая устойчивость и регулярность в распределении по разным странам и категориям населения. Подобные закономерности были обнаружены социальными статистиками еще в прошлом веке. Устойчивость статистических показателей не является свойством, присущим только суицидальному феномену. Она была установлена и для многих других социальных явлений. Эксперт Всемирной организации здравоохранения следующим образом оценивает ситуацию, связанную с дорожно-транспортными катастрофами: "Характер смертности от несчастных случаев на автодорожном транспорте при сравнении по отдельным странам оказывается значительно более постоянным, чем, например, смертность от туберкулеза ... смертность при авариях как бы следует какой-то биологической или социологической закономерности, пока еще неизвестного характера, но с действием, распространяющимся в равной степени на все части мира" (ВОЗ, 1962). Проблема состоит в том, чтобы понять, каким образом совокупность индивидуальных независимых друг от друга поступков выливается в социальный процесс, подчиняющийся определенным закономерностям.

Некоторые подходы к решению этой проблемы были предложены в социологической концепции самоубийства, выдвинутой французским социологом Э. Дюркгеймом (1912). В результате проведенного статистического анализа Дюркгейм пришел к выводу, что уровень самоубийств в каждом обществе зависит от степени сплоченности таких социальных институтов как брак, семья, профессиональные и конфессиональные организации, а также от прочности культурных и моральных норм, регламентирующих поведение людей. В странах, где сильны традиции и обычаи, выработанные веками, и каждый человек считает своей обязанностью подчиняться им, число самоубийств наименьшее. В индустриально развитых странах, как утверждает Дюркгейм, человек все более чувствует себя изолированным от других людей, его интересы все чаще находятся в противоречии с интересами остальных. Потребности его не ограничиваются теми возможностями, которые предоставляются ему обществом, они постоянно растут. Отсутствие внешних или внутренних регулятивов, приучающих человека к "самообузданию" и ограничивающих его требования к брачному партнеру, семье, материальному обеспечению, своему месту в группе или обществу, приводят к быстрому разочарованию и пресыщению жизнью. Именно поэтому, как считал Дюркгейм, индустриальные страны дают максимум самоубийств. Поскольку главную и единственную причину самоубийства он усматривал не в самом индивиде, а в характере тех социальных групп, в которые индивид включен, Дюркгейм считал совершенно бесполезным изучение конкретных случаев и мотивов самоубийства. Анализ личности самоубийцы исключался из рассмотрения, поэтому вопрос о том, почему в одинаковых жизненных условиях одни люди лишают себя жизни, а другие нет, социологическая теория самоубийства оставила открытым.

Таким образом, краткий ретроспективный анализ показывает, что явление самоубийства изучалось несколькими научными дисциплинами, каждая из которых пыталась создать самостоятельную теорию, объясняющую сущность и причины суицидального поведения. И если представители правовой науки считали необходимым вывести самоубийство как объект изучения за пределы компетенции юридических дисциплин, то медики, психологи и социологи, напротив, хотели узурпировать право на изучение этого явления в рамках собственного научного предмета.

Нельзя не признать, что в течение рассмотренного периода в развитии суицидологии было сделано много интересных эмпирических наблюдений, выявлены некоторые закономерности, касающиеся генеза суицидального поведения, освещены определенные клинические, психологические и социологические аспекты. Но всякий подход в рамках конкретного предмета ограничен, позволяя рассматривать изучаемый объект под специфическим углом зрения сквозь призму понятийного аппарата, теоретических представлений и методов, свойственных данному предмету. Общий недостаток рассмотренных выше концепций состоит в том, что они, изображая лишь одну какую-то сторону или часть явления, претендовали на целостное описание суицидального поведения, придавая частным результатам всеобщий характер.

Ни медики, ни психологи не поднимали вопроса о статистической достоверности полученных эмпирических данных, хотя те и другие имели возможность наблюдать только специфические категории суицидентов, которые попадали в их поле зрения. Психиатры, например, изучали преимущественно пациентов психиатрических лечебниц, у которых суицидальное поведение было так или иначе связано с психопатологией. Психологи и клиницисты, придерживающиеся психоаналитической ориентации, строили свои рассуждения, наблюдая, главным образом, невротиков. Однако выводы, полученные теми и другими при анализе нерепрезентативного эмпирического материала, переносились затем на всю совокупность случаев суицидального поведения. Вполне возможно, как это описывалось психоаналитиками, что при некоторых пограничных расстройствах психики бывают суицидальные поступки, в основе которых могло быть стремление отомстить самому себе или другому, вытесняемое в подсознание, подавляемое желание чьей-либо смерти, либо другие низменные побуждения. Но вряд ли такого рода подсознательную мотивацию нужно искать в самоубийстве одиноких стариков; у людей, потерявших близкого человека; или, наконец, у лиц, страдающих от неизлечимой болезни; либо у человека, разоблаченного в совершении уголовного преступления. Скорее всего, в перечисленных случаях можно предположить другие механизмы и мотивы суицидального поведения. Неполнота изучаемого материала и абсолютизация применяемых методов исследования не позволяли описать явление самоубийства во всем многообразии его проявлений и объяснить порождающие его причины.

Ограниченность существовавших научных подходов требовала расширить угол зрения с тем, чтобы получить более полное представление о самоубийстве. Это хорошо понимали многие ученые, включавшие суицидологическую проблематику в сферу своих интересов. Так, выдающийся русский невропатолог и психиатр В. М. Бехтерев еще в начале века указывал на то, что подлинное понимание причин самоубийства может быть достигнуто лишь при учете возможно большего числа условий, которые в той или иной мере создают почву для возникновения самоубийств. Всесторонний анализ этих условий нуждается в согласованном применении методов нескольких научных дисциплин. "При исследовании причин самоубийств, - писал Бехтерев, - мы должны иметь в виду три и даже четыре метода: статистический, клинический, судебно-медицинский и патологоанатомический, причем каждый имеет свое особое значение и служит дополнением один другому. Поэтому-то, чего не может дать статистический метод, может раскрыть нам клинический метод, а где клинический метод не дает полных результатов, может дать иногда положительные результаты судебно-медицинский и патологоанатомический методы, которые во всяком случае являются важным дополнением клиническому исследованию. Но несомненно, что вопросы самоубийства наиболее полно могут быть освещены только при содействии всех упомянутых методов исследования, а не какого-либо одного из них" (1912).

В середине 20-го века комплексный подход, предпосылки которого были заложены всем предшествующим ходом изучения самоубийства, стал осознаваться в качестве ведущего методологического принципа современной суицидологии. Осуществление этого принципа связано с решением трех групп вопросов: 1) теоретическое рассмотрение суицидального поведения как целостного многопланового объекта изучения; 2) переход от теоретических построений к созданию комплексной программы превенции; и 3) кооперирование специалистов различных отраслей науки и практики с целью реализации исследовательской и профилактической деятельности.

О комплексном подходе при проведении эмпирических исследований говорят обычно в тех случаях, когда один специалист овладевает методами и процедурами смежных наук. Например, психиатр, помимо клинической беседы использует еще психологические тесты и методы социологического опроса. Кроме того, под комплексным исследованием нередко понимается также участие специалистов различных областей знаний в одновременном совместном изучении какого-либо явления. Но идея комплексности, на наш взгляд, не исчерпывается представлением о совокупности эвристических приемов и методов, применяемых для изучения объектов сложной природы. Необходима еще внутренняя установка исследователей на сопоставление различных точек зрения, совмещение специфического для каждой науки видения объекта с позициями и представлениями других наук. Важно сознательное стремление исследователей к построению синтезирующей теоретической концепции к выработке единого понимания сущности и природы суицидального поведения.

На этом пути, однако, возникают методологические трудности, связанные с угрозой эклектического, чисто механического соединения в общей картине разрозненных эмпирических сведений, объединенных между собой лишь отнесенностью их к общему объекту. Эта угроза не всегда осознается исследователями, которые привыкли мыслить в рамках категориальных парадигм теоретических представлений, свойственных конкретным научным предметам. Там, где клиницист говорит о пубертатном кризе или инволюционном расстройстве, психолог видит сложности ролевой идентификации или компенсаторное воздействие психологических защитных механизмов, а социолог будет усматривать влияние на личность каких-либо субкультур или дезинтеграции социальных групп.

Рассмотрение суицидального поведения как объекта комплексных исследований означает, что исследование приобретает междисциплинарный характер, при котором начинают обсуждаться пограничные для каждой дисциплины проблемы и переход от одной проблемы к другой. Клиницисты в своем описании суицидального поведения учитывают влияние на суицидента его семьи, принадлежность его к определенным социальным и профессиональным группам. Социолог описывает суицидента не только как человека, усвоившего те или иные социальные нормы и ценностные ориентации, свойственные ему как члену социальных групп, но обращает внимание и на его личностные особенности. Такое междисциплинарное исследование предполагает системное представление объекта с учетом всего комплекса структурных и функциональных связей.

Суицидология формируется на стыке естественных и гуманитарных отраслей знаний, для каждой из которых характерны свои особые постижения реальности. Проблема установления общего языка в процессе взаимодействия естественнонаучных и гуманитарных предметов существует не только при описании суицидального поведения, но и других сложных объектов. Человеческое поведение едино, и попытки расчленить его на отдельные составляющие биологической, психологической или социологической природы носят условный характер, это всего лишь способы описания и дифференциации научной информации. Задача состоит в том, чтобы построить общую концепцию человека, в которой были бы раскрыты все аспекты его жизнедеятельности в их взаимосвязи. Вопрос о построении этой интегративной теории человека ставится в трудах многих философов, психологов, медиков, специалистов других наук. Так, известный советский психолог Б. Ф. Ломов говорит по этому поводу: "Общий объем достаточно надежных сведений о человеке, накопленный в разных науках, не так уж мал. Однако составить из них целостную, логически связанную картину пока не удается. Эта картина оказывается мозаичной, с диспропорциями и мозаичными пятнами. А нужна цельная картина" (1983).

Таким образом, построение суицидологии как комплексной дисциплины ставит вопросы философско-методологического и частно-научного характера. Комплексное изучение суицидального поведения как целостного объекта требует очертить проблемное поле, по-новому пересмотреть сложившиеся теоретические воззрения об этом явлении, охватить те вопросы, которые оказались за пределами интересов конкретных наук, включавших это явление в круг своей компетенции.

Суицидальное поведение зависит от множества факторов, совершается в особых экстремальных ситуациях и предпринимается по разным мотивам и с разными целями. Суицидологи уже давно отказались от поиска единственной или доминирующей причины, обусловливающей это поведение, также как и от того, чтобы установить общий или "характерный" портрет суицидента. Суицидальные популяции гетерогенны, как разнообразны и сами формы и разновидности суицидального поведения. Поэтому одна из проблем суицидологии состоит в том, чтобы выявить и типологизировать суицидоопасные популяции, выделить специфицирующие их признаки и установить суицидогенные факторы. С социально-экологической и демографической точки зрения важно объяснить различия в характере пространственно-временного распределения самоубийств, выяснить, с чем связано увеличение или уменьшение суицидальных показателей в определенное время года и в определенных социокультурных группах или общностях. Особое внимание следует уделять личности суицидента с учетом влияния факторов пола, возраста, отнесенности к социальной или этнической группе. Совершенно очевидно, что основания для лишения себя жизни у 12-летней девочки, поссорившейся с мамой, и у всеми забытой старой больной женщины будут разные. В одном случае это подражание недавно просмотренному сентиментальному фильму, в другом - итог мучительной жизненной драмы.

Изучение суицидального поведения нельзя сводить только к анализу завершенных суицидов и суицидальных попыток. Необходимо включить в рассмотрение весь спектр суицидоопасных реакций, все многообразие проявлений этого феномена - суицидальных мыслей, угроз, имитаций (подделок), демонстраций суицидальных намерений - вплоть до его крайних форм - покушений на самоубийство и завершенных самоубийств. Различные виды или типы суицидального поведения необходимо, как нам кажется, рассматривать раздельно, чтобы иметь возможность выделить диагностические признаки суицидального поведения в его различных формах или типах, принимая во внимание предрасполагающие объективные и субъективные суицидогенные факторы.

Самоубийство редко совершается в результате трезвого рационального взвешивания жизненных обстоятельств, доводов в пользу принятия или отвержения жизни. В основе его психологический кризис, переживание целой гаммы негативных эмоций - отчаяния, горя, страха, чувства беспомощности, вины, гнева, желания отомстить или прервать невыносимые душевные или телесные страдания. Поэтому необходимо включить в рассмотрение психосоматические проблемы, изучить физиологическую картину стрессов, по-новому осмыслить роль эндокринной системы в поведении человека.

Одна из важнейших проблем суицидологии - это роль алкоголизации в процессе возникновения суицидального поведения. Лица, злоупотребляющие алкоголем или страдающие от алкоголизма, составляют особую суицидоопасную популяцию, изучение которой затрагивает целый ряд вопросов, связанных с изучением наркологической проблематики.

Суицидология должна ассимилировать опыт не только тех наук, в которых непосредственно изучалось суицидальное поведение, но и достижение тех дисциплин, которые изучали сходные типы поведения. В свое время правоведы отказались от рассмотрения самоубийства в рамках юридических наук. В наши дни проблемы криминологии и суицидологии во многом совпадают, поскольку криминальное и суицидальное поведение представляют собой различные виды социальных отклонений, имеющие общие и специфические черты в этиологии. Характер сходства и различий между этими типами поведения важно изучать не только в сравнительно-научном аспекте, но и для их предупреждения. Кроме того, делинквенты и девианты обнаруживают большую склонность к различного рода аутоагрессивным действиям, что ставит проблему изучения этого контингента как суицидоопасного.

Суицидологи не должны оставлять без внимания и художественную литературу, в которой изображается поведение самоубийцы до принятия им суицидального решения и в момент лишения себя жизни. Здесь важен прежде всего момент художественного осмысления внутреннего мира суицидента, логики его жизненных коллизий и движения к трагическому финалу. Великие писатели, как известно, это всегда и великие психологи, проникавшие в тонкие структуры души и улавливающие оттенки человеческих переживаний и настроений, для объяснения которых наука не имеет соответствующих определений и понятий. Именно литература и искусство создают целостный образ человека, а не различные его психологические, клинические, демографические, социологические и прочие проекции. Но есть и еще один веский аргумент в пользу того, что суицидолог должен знать художественные произведения, в которых нашли отражение суицидальные сюжеты. Самоубийства, изображенные талантливым писателем, независимо от воли их авторов, превращается в образцы для подражания. Самоубийства в ситуации отвергнутой любви, опоэтизированные Гете в "Страданиях молодого Вертера" или Н. М. Карамзиным в "Бедной Лизе", породили в свое время целые эпидемии юношеских самоубийств. Превращаясь в литературный или кинематографический штамп, размноженный в безбрежном море компиляций и художественных подделок, самоубийство становится моделью поведения в реальной жизни как социально приемлемый способ разрешения жизненной драмы. Лишь очень немногие произведения из того потока подражательной литературы, которая называется "серой", лишены умилительно-сентиментального изображения суицидальных поступков героев.

Чрезвычайно важным для суицидологии является включение в поле ее исследований философско-этических проблем самоубийства, анализа сознания суицидента. Слишком долго самоубийство представлялось учеными разных специальностей как поступок, который лишь в самой незначительной степени зависит от воли суицидента, состояния его нравственности и личностной зрелости.

Говоря о надличных переживаниях, надличном опыте, мы сталкиваемся с серьезным затруднением, связанным с неадекватносью нашего языка, - неадекватностью, обусловленной объектностью его изначальной ориентации. Слова, которые служат для обозначения внутренних психических или духовных реалий, первоначально были выработаны для обозначения чувственно воспринимаемых явлений и процессов внешнего мира. Слова эти - не более чем символы или метафоры; слово "дух", например, происходит от корня, который обозначает дыхание, дуновение и т.д. Языковые трудности такого рода вполне преодолимы, если мы принимаем во внимание символичскую природу используемых нами выражений. Будучи приняты и поняты должным образом, символы сослужат нам добрую службу, индуцируя непосредственное интуитивное прооникновение в существо, обозначаемое ими. Эти слова, указывающие на реалии надличной сферы, способствуют выявлению существенных аналогий между внешним и внутренним миром - именно благодаря тому, что первоначально они были порождены чувственным опытом.

Однако символы таят в себе и другие опасности. Буквально восприняв символ и будучи очарован им, человек не сможет постичь то, на что данный символ указывает. Кроме того, все символы носят односторонний характер: символ способен выразить лишь какую-то сторону обозначаемой им реальности. Этой односторонности можно избежать, только воспользовавшись рядом символов, которые обозначают одно и то же. Взаимопроникновение, синтез нмогих точек зрения, воплощенных в разных символах, может дать более полное и глубокое представление о том, что они символизируют.

Итак, по нашему мнению, существует четырнадцать категорий или груп символов, способных обрисовать человеку раскрытые перед ним надличные перспективы...

1) К первой группе отсятся символы интроверсии, обращения внутрь. Интроверсия крайне нобходима современному человеку ввиду чрезмерной экстравертированности нашей цивилизации. О типичном, "нормальном" ее представителе, ...можно сказать, что психологически он живет "вне себя". Это выражение, которое в прошлом использовалось для указания на душевный разлад, хорошо описывает состояние человека нашего времени, - человека, ищущего смысл жизни где угодно, но только не в самом себе. Современный человек эксцентричен в полном смысле слова, ибо живет, так сказать, вне своего внутреннего центра.

Очевидно, столь активную внешнюю жизнь нужно должным образом уравновешивать жизнью внутренней. Надо вернуться "в себя", отказавшись от обычных уловок, которые позволяют избегать встречи с тем, что с некоторых пор стали обозначать термином "внутреннее пространство". Надо вспомнить, что существует не только внешний мир, но и внутренние миры, и что человек призван изучать и осваивать их так же, как и мир внешний...

Обращение внутрь не только восстанавливает равновесие, укрепляя нервное и психическое здоровье, - оно позволяет также обрести опыт надличных переживаний. Обращаясь во внутрь, мы открываем свой Центр, свое истинное Существо, самую сокровенную и доселе неизвестную нам часть себя. Это открытие сопровождается так называемыми "пиковыми переживаниями", которые прекрасно описал Абрахам Маслоу.

2) Вторая группа состоит из символов, связанных с нисхождением, или спуском к основанию, "фундаменту" нашего существа... Этот символ начал широко использоваться с появлением психоанализа, однако не был открыт последним... О "безднах души" говорили многие мистики. Кроме психоанализа в узком смысле слова, существует также "глубинная психология", представленная Юнгом и другими. Ее основной постулат гласит , что человек должен найти в себе мужество осознать все свои дискредитированные, "теневые" стороны, а затем включить их в состав своей личности наряду со "светлыми", сознаваемыми ее сторонами. Такое признание и последующее включение является актом смирения и в то же время силы...

Основными процессами, посредством которых человек принимает и перерабатывает информацию, поступающую от другого человека, являются ощущение, восприятие, представление, мышление.

Чтобы раскрыть процесс познания человека человеком, надо проследить особенности формирования образа человека и понятия о нем как о личности у взаимодействующего с ним индивида.

Чувственный образ, который является первой ступенью познания, формируется как процесс построения изображения. Образ человека, как образ восприятия, представляет собой совокупность элементов, находящихся в определенном соотношении с совокупностью элементов, составляющих облик отражаемого человека. (...) Это есть соотношение подобия или сходства. Оно характеризуется общностью модальности элементов обоих множеств и общностью принципа их пространственно-временной упорядоченности.

Восприятие человека человеком как и любое другое восприятие, характеризуется предметностью, которая (...) заключается в том, что свойства облика человека отражаются в образе как принадлежащие человеку, т.е. как его свойства этого человека. Восприятию человеком человека присущи и такие особенности, характеризующие отражение индивидуумом действительности, как объективированность и субъективность, как целостность и структурность.

И.М. Сеченовым было показано, что основой целостности и структурности восприятия является отражение формы (и контура) предмета, которые являясь "раздельной гранью двух реальностей", выделяет его из окружения и выражает единство строения предмета как целого. Очертания лица, общий силуэт тела являются важнейшими опознавательными признаками человека для воспринимающих его людей. (...)

Большое значение в формировании образа имеет ракурс, в котором обычно видят этого человека воспринимающие лица. Факты показывают, что разница в росте между воспринимающим и воспринимаемым оказывает влияние на формирующийся образ. (...)

Восприятию человека человеком присуща и такая черта, как константность. Несмотря на изменения в освещенности, удаленности от наблюдателя, образ воспринимаемого человека остается относительно постоянным. Как отметил Селфридж, "человеческие лица как зрительные комплексы подвергаются увеличению, перекосу, вращению, и контуры могут быть подчеркнуты или размыты, и все же они остаются теми же лицами". Работы, осуществленные в нашей стране и за рубежом, показали, что (...) образ становится константным лишь по мере все более тонкого различения элементов контура.

(...) Активность характерна и для зрительного восприятия человека человеком. И.М. Сеченов высказал мысль, что зрительное восприятие человека предполагает активные "ощупывающие" движения глаз, и эти движения - такой же необходимый компонент зрительного восприятия, как и отражение зрительного образа на сетчатке. (...)

Восприятие человека человеком характеризуется осмысленностью. Посредством слов, которыми обозначают воспринимаемого (...), в образ его включается обобщенное знание о данной категории людей, сложившееся в результате общественной практики и более или менее усвоенное воспринимающим субъектом.

(...) В осмысленности восприятия проявляется взаимодействие двух сигнальных систем, передача возбуждения из одной сигнальной системы в другую.

(...) Особенности облика и поведения воспринимаемого человека и изменения в них, фиксируемые в момент восприятия, не жестко определяют поведение воспринимающего человека, потому что воздействие этих особенностей опосредствуется всем его опытом, его внутренним миром, преследуемыми им целями. Не способный абстрагироваться от них субъект восприятия обычно связывает внешний облик, манеру поведения и стиль действования другого человека с определенными устремлениями, вкусами. Моральными принципами, актуальными, а иногда и потенциальными возможностями воспринимаемого. Таким образом, другой человек воспринимается не только в своих исходных физических качествах (...), но и как личность, занимающая определенное положение в обществе и играющая ту или иную роль в жизни воспринимающего. (...)

Занимаясь различными видами деятельности, человек, отвечая на требования каждого из них, обнаруживает то одни, то другие из присущих ему особенностей. Взаимодействующие лица по отношению друг к другу выступают в разных ролях. В связи с этим на первый план в восприятии выступают те качества в облике, экспрессии и действиях воспринимаемого, которые в данных условиях приобретают особое значение. (...)

В науке было предпринято несколько попыток экспериментально изучить отмеченную особенность моделирования облика другого человека познающим его индивидом. Ряд исследователей изучали этот феномен в связи со значением подкрепления. (...) Ч.В. Снайдер и Ф.В. Снайдер нашли, что лица, участвовавшие в их опытах, воссоздали речь человека, восприятие голоса которого на стадии, предшествовавшей основному опыту, подкреплялось положительно, значительно полнее и точнее, чем речь человека, голос которого подкреплялся отрицательно. В потоке голосов испытуемые воспринимали "поощряемый" голос как "фигуру" и "наказываемый" голос как "фон". (...)

(...) Д.Н. Джексон указывает, что изменения в непроизвольной оценке испытуемыми выражений одних и тех же лиц говорят о том, что подкрепление участвует в конструировании восприятия.

Исследования динамики "фигура - фон" в связи с характером подкрепления различных элементов предъявляемого сложного раздражителя, когда в качестве такового выступали человеческие лица, были осуществлены также Шефером и Мерфи и Мессиком и Соллей. Проанализировав результаты своих экспериментов, они делают вывод, что подкрепляемое лицо в подавляющем числе случаев воспринимается как "фигура". Действие отрицательного подкрепления в их опытах не было однозначным. (...) На всех возрастных уровнях проявились большие индивидуальные различия в степени и способе воздействия на восприятие "аффекта". Вызванного в одних случаях поощрением, а в других - наказанием. Этот "аффект", как несколько раз подчеркивают названные авторы, - важная переменная в обусловливании того, что в воспринимаемом будет играть роль "фона" и что будет "фигурой". (...)

Выяснению влияния аффекта, или, если говорить точнее, отношения на восприятие человека человеком, помимо названных работ посвящены также работы В. Витрайха и К. Готтшальдта. (...) Феномены, выявившиеся во всех сериях проведенных им опытов, можно объяснить только отношениями, установившимися между воспринимаемым и воспринимающим субъектами. Чувство страха по отношению к воспринимаемому, преклонение перед ним могут оказать и оказывают сильное влияние на воспринимающих лиц. Восприятие человека, которого испытуемые боятся, оказывается не совсем таким, как у тех, кому он безразличен, и это, в частности, выражается у последних в меньшей устойчивости какого-либо одного образа воспринимаемого и легкой перестройке его при изменившихся условиях восприятия.

(...) Л.И. Божович, В.Н. Мясищев, П.М. Якобсон и другие авторы также не раз показывали в своих работах, насколько сильным может быть воздействие отношения на характер формирующегося у субъекта образа другого человека.

Внешний облик и действия людей могут по-разному отвечать этико-эстетическим требованиям, сформированным у человека и более или менее им осознаваемым. Поэтому люди вызывают у него к себе неодинаковое эмоциональное отношение. Возникнув, это отношение вносит свой корректив в дальнейшее формирование у индивида образа каждого из тех людей, с которыми он общается, затушевывая одни стороны этих людей и выпячивая другие. (...)

Об авторе: Вертгеймер (Wertheimer) Макс (1880 — 1943) — немецкий психолог, основоположник гештальтпсихологии, известный экспериментальными работами в области восприятия к мышления. Родился в Праге, там же получил начальное образование. Закончив гимназию, в течение 2,5 года изучал право, но затем заинтересовался философией. Учился в университетах Праги, в Берлине — у К. Штумпфа, в Вюрцбурге — у О. Кюльпе. В Вюрцбурге получил ученую степень доктора философии (в 1904 г.). После этого он вернулся в Берлин, а летом 1910 г. переехал во Франкфурт-на-Майне. Здесь Вертгеймер заинтересовался восприятием движения, но в его объяснении встретился с трудностями, исходившими из структуралистской точки зрения. Как отмечает В. Келер, на этом материале Вертгеймер открыл новые принципы психологического объяснения. Его работа привлекла внимание К. Коффки (1886 — 1941) и В. Келера (1887 — 1967), учеников Штумпфа, которые в качестве испытуемых участвовали в исследованиях Вертгеймера. Вместе с ними Вертгеймер обсуждал результаты, метод экспериментального исследования и сформулировал новый подход к объяснению восприятия движения. Эти исследования, их результаты и новые принципы были изложены в статье Вертгеймера (1912) "Экспериментальное исследование движения", от которой и принято считать начало гештальтпсихологии. С этого времени гештальтпсихология особенно активно развивается в Берлине, куда Вертгеймер вернулся в 1922 г. Двадцатые годы являются периодом наивысшего расцвета этой школы. В 1929 г. Вертгеймер был назначен профессором во Франкфурт. В 1933 г. Вертгеймер эмигрировал в США, где работал в Новой школе социальных исследований (Нью-Йорк). Здесь в октябре 1943 г. Вертгеймер умер. В 1945 г. вышла его книга "Продуктивное мышление". В ней с позиций гештальтпсихологии экспериментально исследуется процесс решения задач, который описывается как процесс выяснения функционального значения отдельных частей в структуре проблемной ситуации. В. Келер считает эту книгу лучшей памятью о М. Вертгеймере.

О тексте: Доклад М. Вертгеймера "Uber Gestalttheorie. Vortrag, gehalten in der Kant-Gesellschaft" (Berlin, 1924) — манифест берлинской школы психологов, в котором развивается основная идея гештальтпсихологии — принцип целостного подхода в психологии.

Что такое гештальттеория? Гештальттеория возникла из конкретных исследований; в процессе работы над определенными проблемами психологии, психологии народов, логики, теории познания. Существуют конкретные проблемы, которые создали для нее почву; работа все более приближала к одной главной, основополагающей проблеме. Какова существенная особенность положения в науке? Эта особенность одинаковым образом выступила у многих исследователей и философов настоящего времени, в том числе у тех, кто еще только вступает в науку. Сложилась такая ситуация: от какого-то живого события приходят к науке, ищут в ней выяснения, углубления, проникновения в сущность этого события. И хотя часто находят знания, связи, все же чувствуют себя после этого еще беднее, нежели прежде. Как это выглядит, например, в психологии? Исходят от всей полноты жизни субъекта, от переживаний которые он испытывает, справляются по книгам о том, что об этом "наработала" наука психология, читают и читают или сами начинают исследовать таким путем, который долгое время был единственно общепринятым, и только после этого появляется отчетливое чувство: "в руках" вроде бы многое — и собственно ничего. То что было наиболее важным, существенным, что казалось чем-то полным жизни, при этих процедурах пропадает. Кто не переживался того, что называется словом "понял", когда вдруг устанавливается математическая или физическая связь?! Обращаются к книгам по психологии, к учебникам педагогики. Что же они говорят об этом? Пугает бледность, сухость, отдаленность от жизни, полная несущественность всего, о чем говорится. Здесь мы прочтем об образовании понятий, абстракции, о понятии классов, о причинах, силлогизмах, еще кое-что об ассоциациях, затем появляются такие высокие слова, как творческое воображение, интуиция, талант и т. п., — слова, которые заставляют думать, но которые, если понимать их строго, если захотеть ощутить всю красоту строгой науки, оказываются лишь голыми названиями проблем без действительного их решения, без проникновения вглубь. Мы имеем в науке целый ряд таких терминов, слов, которые стали модой в образованном мире и которые ассоциируются с такими представлениями, как личность, сущность, созерцание, интуиция и т. п. Но как только проникаешь глубже, эти термины в конкретной работе оказываются чаще всего несостоятельными. Такова основная ситуация, в которой находились многие науки, а многие еще находятся до сих пор. Как можно этим удовлетвориться? Существует один характерный, важный признак духовного развития нашего времени: в последнем десятилетии в различных науках возникла одна и та же проблема. Как можно разрешить ее? Различными путями. Мы знакомы со всеми главными попытками справиться с такой странной ситуацией. Например, одна из них состоит в требовании абсолютного отделения науки от жизни: наука не имеет ничего общего с этими прекрасными вещами, говорят нам, наука есть что-то строгое и трезвое, и не нужно требовать от науки того, чего она не может дать. Мы помним о том времени сомнения в возможностях науки, когда думали избежать "рационализма" и "интеллектуализма" в науке таким образом, что пытались установить для нее строгие границы: наука не должна выходить за эти пределы, она не может иметь ничего общего со всеми этими другими вещами. Такая позиция вызывает глубокое разочарование у наиболее сильных, лучших представителей поистине грандиозных движений в науке. Другой способ решения этой проблемы состоит в попытке разделить естественнонаучные методы и методы наук о духе. Тогда да говорят так: то, что понимают под наукой, является таковым лишь применительно к так называемым точным наукам — к естествознанию; но существует другая область науки — наука о духе, которая должна открывать свои методы, отличные от методов естествознания. В науке о духе мы хотим отказаться от таких методов, как строгое проникновение, точное объективное объяснение. В науке о духе появляются совсем другие категории. Вот два примера; имеется еще ряд других точек зрения, но и этих примеров достаточно. В чем существо дела? Действительно ли так необходимо, чтобы во всех науках господствовали категории и методы точных наук? Является ли точная наука, например естествознание, действительно настолько необходимым, является ли оно в действительности таковым, каким его считали еще недавно? Не может ли быть так, что известное мировоззрение, положение, способ работы, установка — все это, доведенное до кондиции, вообще не является необходимым для данной науки? Может быть, она уже содержит в себе искомый момент, только заслоняемый господствующими методами, кажущимися единственно необходимыми? Нельзя ли предположить, что эти методы, адекватные известным связям между вещами, не годятся для других связей и отношений? Нет ли здесь такой ситуации, когда то, что является основополагающим для уже сложившейся науки, часто (но не всегда) делает нас слепыми по отношению к существу жизни, к тому главному, что выступает при непосредственном восприятии, созерцании настоящего? Гештальттеория не пытается сгладить эту проблему или обойти ее, не пытается разрешить ее так, будто наука — одно, а жизнь — другое, будто у духовных предметов есть нечто отличное от других вещей и поэтому нужно разделить эти области. Гештальтпсихология пытается войти внутрь проблемы; не имеем ли мы в самом подходе, в основном тезисе, в основной гипотезе, в методе исследования чего-то такого, что выступает в качестве догмы для всех наук, но что в действительности таковым не является? Долгое время казалось само собой разумеющимся — и для европейской теории сознания, и для всей науки было в высшей степени характерно — то положение, что наука может строиться только следующим образом: если я имею что-то, что должно быть исследовано научно, т. е. понято научно, тогда сначала я должен понять это как составное, как какой-то комплекс, который необходимо расчленить на составляющие элементы, изучить закономерные отношения, существующие между ними, и лишь затем я прихожу к решению проблемы: путем составления имеющихся элементов с помощью закономерного отношения, существующего между отдельными частями, я восстанавливаю комплекс. То, что я говорю, не ново, в последнем десятилетии это стало вновь проблемой для большинства ученых. Кратко ее можно было бы обозначить так: основная исходная предпосылка оказывается иной — нужно отправляться не от элементов и частных отношений между ними, не от анализа к последующему синтезу через связывание элементов в большие комплексы. Гештальттеория полагает, что имеются связи другого, формально другого типа. Не только в науке о духе. Основную проблему гештальттеории можно было бы сформулировать так: существуют связи, при которых то, что происходит в целом, не выводится из элементов, существующих якобы в виде отдельных кусков, связываемых потом вместе, а, напротив, то, что проявляется в отдельной части этого целого, определяется внутренним структурным за коном всего этого целого. Я назвал здесь формулу. Гештальттеория есть именно это, не больше и не меньше. Сегодня эта формула в приложении к различным сторонам действительности (часто очень различным) выступает как решение проблемы. Я начал с того, что гештальттеория выросла из исследования. Она не только выросла из работы но возникла для работы. Речь идет не о том, что еще одна частная проблема войдет в науку, а о том, чтобы в конкретной научной работе увидеть познавательные ситуации, чтобы вообще выработался новый подход к пониманию конкретных внутренних закономерностей. Проблема разрешается не так, как это наблюдается в некоторых довольно путаных случаях, о которых я говорил: имеются определенные возможности, необходимо систематизировать факты, включить их в те или иные области знания и тем самым понять действительность. Именно с помощью других методов, руководствуясь объективным положением вещей, удается проникнуть в мир, продвинуться к тому, что действительно имеет место. Это не стремление обсудить что-то вообще, а желание продвинуться вперед — динамизм, задача для науки. Есть еще вторая трудность которую можно кратко проиллюстрировать примером точных наук: когда математик знакомит нас с некоторыми положениями, мы можем воспринимать их так: каталогизировать, т. е. сказать, принадлежат ли они к области тех или иных законов, к этой частной области по данной классификации, но я верю, ни один математик в своей работе не занимается этим. Математик скажет: ты не понимаешь этого закона и не можешь его понять, если не посмотришь на его функцию, на то, как он работает, на его следствия; ты не знаешь закона, если имеешь в руках только формулу без динамической функциональной связи с целым. То же самое в гештальттеории выражено в крайней форме. К сожалению, в высшей степени сомнительно, чтобы можно было бы создать сколько-нибудь ясное представление о гештальттеории в течение часа. Сделать это намного труднее, чем разъяснить какой-нибудь математический закон, хотя гештальттеория является по сути такой же строгой, как математическое положение В философии мы, к сожалению, находимся не в таком счастливом положении, как в математике, где под каждой функциональной связью, направленной на решение, понимается то же самое мое. Все понятия, которые употребляются здесь, — часть, целое, то, что определяется изнутри, — это такие слова, которые часто фигурируют в философских дискуссиях, но которые каждым понимаются по-своему, несколько иначе и употребляются, к сожалению, по-разному, так что эти понятия можно рассматривать с точки зрения каталогизации мнений, а не с точки зрения использования их в работе, направленной на проникновение в какую-то данность. Часто полагают, что можно говорить об определенных философских проблемах, о проблемах в чистом виде, отвлекаясь от действительности, от позитивной научной работы. Попытаюсь немного ввести вас в нашу рабочую лабораторию и показать, как в конкретной работе, при решении проблем, взятых из различных областей науки, мы подходим к ним с позиций гештальттеории. Еще раз: проблема, на которую я здесь кратко обращаю ваше внимание, проблемное положение и ситуация — это не проблема специальной науки. Она является по сути основной проблемой нашего времени. Гештальттеория появилась не вдруг, она конвергировала, "подтянула" к себе материал из всех наук, а также от различных философских точек зрения для решения этого, как полагает гештальттеория, принципиального вопроса. Возьмем один раздел из истории психологии. В психологии было так: исходили из живого переживания и далее смотрели, что знает о нем наука, что проясняет в нем наука? Затем нашли, что имеются элементы, ощущения, представления, неизвестные чувства, воля, а также законы для них, - переживание должно составляться только из них. В процессе работы психолога над проблемами, которые вытекают из этого основного положения, возникли трудности, которые благодаря счастливой интуиции одного психолога — я имею в виду Эренфельса — особенно остро выступили на передний план. Это была проблема, кажущаяся простой, проблема, которая сначала кажется непонятной для тех, кто подходит к науке от самой жизни, так как они не понимают, как можно так ее ставить. Положение вещей было следующим: мы в состоянии воспринять мелодию, вновь узнать ее. То же самое по отношению к оптической фигуре. Неудивительно, что, когда мы слышим мелодию во второй раз, мы благодаря памяти узнаем ее. Однако от одного очень простого вопроса положение вещей вдруг стало полно непонятного: Эренфельс пришел к заключению, присоединяясь здесь к Маху и к другим, что мелодия узнается также и тогда, когда она транспонируется на другие элементы. Состав элементов изменился, а я все-таки узнаю мелодию как ту же самую, я ведь не знаю вовсе о том, что мне представляются другие элементы; например, при транспонировании С-dur в Cis-dur совсем не замечают, что по набору элементов это что-то другое, чем то, которое было. В чем дело? На этот счет имелись различные мнения. Пытались спасти ситуацию с помощью разных тезисов: Эренфельс глубоким, другие психологи — иными, менее глубокими способами. Из чего, строго говоря, исходил Эренфельс? Если мелодия состоит из шести тонов, и я повторяю ее, в то время как она исполняется в другой тональности, и она все же узнается, что вообще остается? Эти шесть элементов являютсл сначала некоторой суммой, но: наряду с этими шестью элементами предполагается седьмой, это Gestaltqualitat — качество формы. Седьмой элемент есть тот, который делает возможным узнавание мелодии. Это решение для нас неожиданно. В истории науки, в частности в истории физики, имеются большие примеры, когда ученый отважно берется за яркую, кажущуюся очевидной, ясную гипотезу и защищает ее со всей ответственностью. В науке нередко имеют место такие ситуации, которые в будущем приводят к большим результатам, хотя бы впоследствии, и обнаружилось, что то конкретное, буквальное, что заключено в них, еще не продвигает нас в решении той проблемы, которая здесь содержится. Были и другие решения факта, описанного Эренфельсом. Одно из них таково: при правильном транспонировании что-то все-таки сохраняется, а именно интервалы, отношения. Утверждают, что наряду с элементами существуют "отношения" как еще один элемент. Но это предположение в действительности не помогает, потому что, например, основной закон для указанного положения вещей, согласно которому можно изменить что-то во всех элементах — и явление останется тем же самым; и наоборот можно изменить очень мало — и получится тотальное изменение, — этот основной закон вновь повторяется и применительно к отношениям. Можно также изменить отношения, и каждый почувствует ту же самую мелодию, и можно очень незначительно изменить отношения — и каждый услышит, что стало что-то другое и не узнает ее. Все это такие вещи, на которые я могу здесь указать лишь кратко. Можно "ухватиться" за другие вспомогательные понятия — все это знакомые способы, которые в подобных положениях часто повторяются во всех науках и в истории философии: к данным к сумме элементов, присоединяется еще что-то, какие-то "высшие процессы", которые надстраиваются над элементами и действуют на них. Таким было положение до тех пор, пока гештальттеория не поставила радикальный вопрос: правильно ли вообще думать, что, когда я слышу мелодию, дело обстоит каждый раз следующим образом: первичными являются отдельные тоны, которые выступают в качестве элементов, а потом появляется сумма этих отдельных тонов? Не может ли быть наоборот: то, что я вообще имею в сознании, — это касается также и восприятия отдельных тонов — является частью целого, и свойства части определяются характером этого целого? То, что дано мне в мелодии, не строится каким-то образом (с помощью каких-то вспомогательных средств) вторично из суммы отдельных элементов, но то, что имеется в отдельном, возникает в радикальной зависимости от того, что есть целое. Характер тона в мелодии зависит от его роли в мелодии, так что тон "Си", будучи связанным с тоном "До", есть что-то совершенно иное, чем "Си" как отдельный звук. К плоти и крови составляющих принадлежит то, как, в какой роли, в какой функции они выступают в целом. Наметим кратко, к каким проблемам ведет такая постановка вопроса. Начнем с самой простой психологической проблемы — с проблемы порога. Издавна считали так: раздражению соответствует определенное ощущение, это ощущение есть константа по отношению к раздражению: если есть определенный раздражитель, то я имею определенное, соответствующее ему ощущение; если раздражители меняются, я получаю два в определенной степени различных ощущения. Этому вопросу было посвящено много исследований; они принадлежат к самым основным и в то же время наиболее скучным разделам старой психологии. Во многих исследованиях все сильнее выступали трудности, которые пытались разрешить таким способом: явление зависит от всевозможных факторов высокого порядка, от каких-то причин, суждений, заблуждений, от внимания и т. д. Эти факторы выступали во всех построениях старой психологии. Так было до тех пор, пока не был поставлен радикальный вопрос: не является ли совершенно неверным положение, согласно которому определенному раздражению соответствует определенное ощущение. Не ближе ли к истине другое положение: возникающее ощущение является результатом воздействия раздражителя как части какого-то целого? Это простая формулировка. Она приводит к эксперименту. В точном эксперименте обнаружилось, что вопрос, вижу ли я два цвета или один цвет, зависит от структурных и других условий целого — поля. При одних и тех же раздражителях можно получить полностью одинаковые цвета, гомогенные — в случае таких определенных структурных условий целого, которые изнутри оказывают влияние на единство раздражителей; при других структурных условиях целого, которые оказывают влияние на разъединение, на разделение этого целого, мы видим два различных цвета. Отсюда возникает задача исследования характера каждого «условия целого» в их действенности.

Возникает вопрос: нельзя ли исследовать, зависит ли то, что я вижу в одной части поля, от того, частью какого целого оно является? От того, как оно расположено в целом и какую роль оно играет как часть внутри этого целого? Эксперимент позволяет дать утвердительный ответ. Каждый хороший художник знает эти вещи по чувству, все это не ново, хотя ни один ученый хорошо не обдумывал такие результаты; эта зависимость становится настолько бросающейся в глаза, что, если, например, мы имеем две части поля, можно превратить одну из них в более светлую, другую — в более томную, причем при тех же самых элементах благодаря только тому, что изменяются условия целого.

(Я не могу здесь останавливаться на трудностях теории контраста. Обычная теория контраста была своеобразной заплатой на теле суммативной теории, и все более обнаруживалось, что прежде очень правдоподобная теория контраста теперь не справляется с этим положением вещей: речь идет не о сумме индукции (влияние контраста от элемента к элементу), но об условиях гештальта.)

Пойдем дальше. Я говорю, для того, что именно видят или слышат в одном месте, в одном поле зрения, в одной части поля, решающим является то, каковы отношения целого. Человек по отношению к полю, а также к тому, что происходит в поле — и это является одним из лучших моментов этой работы, — связан, по существу, с тенденциями поля, развивающимися в направлении к осмысленности, единству, к тому, чтобы управлять ситуацией, исходя из внутренней необходимости. И часто нужно применить очень сильное средство, чтобы разрушить поле или вынудить к другому состоянию поле, имеющее тенденцию к смыслу, к хорошему гештальту.

Это поле по своей тенденции к целому имеет также свою динамику, и, таким образом, динамическое начало, которое до сих пор почти не встречалось в психологии, теперь выдвигается на передний план. Здесь обнаруживаются удивительные и в то же время очень простые связи. Но обо всем этом я не буду здесь говорить. Хочу отметить только немногое в этом плане. Я — часть в поле. Я — не впереди, как учат с древнейших времен, принципиально, Я — среди других, по своей сущности Я принадлежит к самым замечательным и самым редким предметам, которые существуют, предметам, которые, как кажется, господствуют над закономерностью целого. Я есть часть в этом поле. Что же отсюда следует? Определяется ли мое поведение в этом поле каким-нибудь отдельным моментом, как в случае ассоциаций, опытом и т. п.?

Эксперименты показывают все яснее: нет, здесь опять выступают типичные закономерности целого, которые обусловливают тот факт, что человеческое существо чаще всего ведет себя осмысленно.

Неправильно было бы описывать это поле как сумму первичных ощущений. Здесь опять повторяется то же самое положение: якобы прежде должны быть элементы, должны быть ощущения. Если рассматривать положение вещей таким образом, тогда следует весьма странный вывод, что у детей, у примитивных народов, у животных сначала должны быть отдельные ощущения, к ним присоединяется что-то высшее, затем еще более высокое и т. п. Исследования же всюду показывают противоположное. Лишь некоторые психологи, занимающиеся, например психологией народов еще находятся в плену представлений о какой-то разрозненной элементной основе психологического, теперь вынуждены признать: действительно, живое психологическое — это поток событий уже в первичных ощущениях; но... если мы хотим заниматься наукой, то должны анализировать, т.е. заниматься элементами; кто захотел бы тогда попытаться научно разобраться в таком текущем, движущемся материале? Физика постоянно делает это! Это старый теоретический предрассудок: считать, что физика работает с элементами! Как раз текущее, движущееся с преобладанием закономерностей целого — вот область работы физики в течение уже многих десятилетий.

Если исходить из этого, напрашивается мысль о том, что то, что является примитивным, то, что является исходным, имеет мало отношения к нашему позднейшему образованию — к ощущению как продукту нашей культуры. Романтики понимали это в тысячу раз лучше, когда говорили об ощущениях в своем смысле и при этом действительно не думали об оттенках красного цвета. Имеет ли ребенок как природное существо красный цвет в смысле качества ощущения? Возбуждающее, радующее, сильное, движущееся гораздо ближе к тому, что имеется у самого примитивного человека в его реакции.

Я уже говорил, что человек есть часть поля, но такая часть, которая характеризуется целостностью, так же как и его реакции. Вместо связи: реакция как отдельное возбуждение периферического нерва на одной стороне и отдельное ощущение — на другой — с необходимостью выступает другая связь: выяснение условий поля, условий жизни, уяснение того, что составляет сущность окружения; реакция понимается здесь не в смысле наличия каких-то содержаний и отдельных движений, но прежде всего как изменение привычек, манеры поведения, воли, стремлений, чувств, и не в смысле суммы всего этого, но взятых как целое.

Я мог бы, конечно, кратко указать на все эти трудные проблемы; надеюсь, однако, что мне удастся прояснить, как все, что я здесь говорю, связано с конкретным научным исследованием и экспериментальными данными. Человек не только является частью поля, но выступает частью и членом общества. Например, когда люди находятся вместе, скажем, заняты определенной работой, то самым неестественным поведением, которое проявляется лишь в особых или патологических случаях, будет такое, о котором можно сказать, что несколько Я просто находятся вместе. На самом деле эти различные Я работают совместно, каждый как осмысленно функционирующая часть целого. Представьте себе совместный труд туземцев или совместные игры детей. Большей частью это очень специфические условия, которые влияют на то, каким будет человек по сравнению и в противоположность другим людям. Если исходить из определенных предпосылок, которые следуют из гештальттеории, мы приходим к такому выводу, что если с теми людьми, с которыми человек сотрудничает, по некоторым причинам невозможно осуществить хорошие отношения, отношения гармонии, то вместо этого возникает определенный их суррогат, который изменяет психическое бытие человека. Это привело бы, например, к гипотезе, что большая область психических заболеваний, для которой до сих пор не было настоящей теории, может быть, является следствием такой основной закономерности. Этот реальный пример является доказательством того, что вопросы, о которых я говорю, связываются с конкретными решениями и в каждом случае с помощью строгих научных методов.

Я мог бы продолжить этот ряд проблем. Он ведет очевидным образом к проблемам в области истории культуры, истории духа и далее к тому, что называется областью науки. Я хочу кратко проиллюстрировать другое положение. Я уже говорил, что благодаря такой постановке вопроса и с учетом полученных результатов понятие реакции, понятие связи между реакцией и ощущением должны радикально измениться в смысле обогащения и выделения сущности изучаемых явлений. И это не только в психологии, но и в физиологии, в биологических науках в целом. Здесь также пытаются поставить один механизм рядом с другим — соединить их в сумму — и все это для того, чтобы только как-нибудь объяснить работу живого организма, который функционирует со смыслом или, как иногда говорят, целесообразно. Сюда же относится понятие рефлекса как совершенно бессмысленной связи двух отдельных моментов, которые никак не соотносятся друг с другом: отдельный раздражитель «механически», «автоматически» вызывает тот или иной отдельный эффект полностью «произвольно». По всей вероятности, как это все более выясняется, этого не существует даже у примитивных живых существ. В этом отношении мы многим обязаны работам Дриша, который пытается — правда, другим способом — разрешить проблему, о которой мы говорим. В сущности, это тот тезис витализма, который возникает на основе этих проблем, но который, по мнению гештальттеории, совершает ошибку, пытаясь решить проблему путем привнесения в существующие стихийно протекающие естественные процессы нечто другое, но не определенное, не спрашивая, а правильно ли положение о том, что и физические неорганические закономерности носят характер поэлементных слепо связанных механических связей, которые многие теоретики познания рассматривают в качестве единственно данных в физике. Я хочу отметить, что Кёлеру удалось доказать, что и в неорганической физике существуют те же закономерности, в соответствии с которыми то, что происходит с частью, определяется внутренней структурой целого, внутренней тенденцией целого, а не наоборот. Я мог бы только кратко указать, что отсюда удалось сделать выводы в отношении биогенеза, развития живых существ. В этой связи становится ясным, что то, что выступило как принципиально важное в приведенных здесь отдельных психологических примерах, характерно и для других областей — биологической, органической и неорганической. Принимая во внимание эти факты, следует считать пустой отговоркой попытку решить проблему таким образом, когда говорят: да, это что-то специфически психологическое. Это только увертка, когда думают, что можно решить эту проблему методом разделения областей. Может быть, закономерности целого, которые существуют в области психического и отличаются от тех, которые действуют, например, в электрическом поле. Но это не относится к сути дела. Основной вопрос состоит в следующем: определяется ли часть осмысленно, своим целым, структурой целого или все происходит механически, слепо, случайно, поэлементно, так что то, что имеет место в целом, строится на основе суммирования того, что происходит на отдельных участках? Это часто происходит в первую очередь в физике тогда, когда я связываю механизмы друг с другом, т. е. когда я занимаюсь физикой тел, сделанных человеком. Здесь находится пункт, где гештальттеория понимается труднее всего и именно потому, что в течение последних столетий существовало большое число предрассудков о природе: природа должна быть чем-то, чуждым закономерностям, так что то, что происходит в целом, рассматривается как чисто суммарная связь частей. Физика приложила много труда, чтобы освободиться от телеологизма. Телеология, конечно, не является решением проблемы. Сегодня мы вынуждены подойти иначе, другим путем к тому, что раньше пытались решить с помощью телеологизма с его коварным тезисом о целесообразности.

Далее, к вопросу о соотношении тела и души. Как обстоит дело с моими знаниями о душе другого человека? Существует давний догматический тезис, который у всех у нас, так сказать, в крови: психическое и физическое полностью разнородны, между психическим и физическим существует полная разнородность. Это две области, которые полностью разделены. Из этого разделения следует множество метафизических заключений, позволяющих сделать душу очень хорошей, а природу — очень плохой. И если я воспринимаю психические состояния другого человека, если я знаю, чувствую, что в нем происходит, обычно утверждают, что я могу иметь это только лишь благодаря аналогии. Ее основание можно кратко, но верно выразить следующим образом: определенное психическое явление бессмысленно — совершенно «произвольно» — связывается с определенным физическим процессом. Я вижу нечто физическое и заключаю о чем-то другом, чуждом ему по природе, — о психическом. Все происходит по такой схеме: я вижу, что человек повернул какую-то черную вещь на стене и заключаю: он хочет, чтобы было светло. Такие связи могут иметь место: возникают ли они в результате связи только элементов этого чуждого — это можно не обсуждать. Есть целый ряд ученых как в этой области, так и в других областях, которые в большой степени чувствуют эту двойственность и все-таки принимают этот странный .тезис, чтобы выйти из трудного положения. Неискушенного человека, когда он видит, что другой человек испытывает страх или гневается, трудно убедить, сказав: ты видишь определенные физические факты, которые по сути не имеют какого-либо отношения к психическому. Они лишь внешне связаны с тем, что происходит в психическом мире; ты часто видел, что то и другое сосуществовало, было связано. Пытались различными способами решить суть проблемы. Говорили об интуиции, считали, что иное здесь невозможно — ведь я вижу страх другого. Но это неверно, что я вижу только эти телесные изменения, с которыми лишь внешне связано нечто другое. Прелесть тезиса об интуиции в том, что в нем чувствуется, что дело-то обстоит иначе. Но слово «интуиция» не может дать ничего, кроме названия того, что хотят понять. Совершенно аналогично обстоит дело с тезисом, когда говорят: да, наряду с телесным зрением имеется психическое, духовное зрение. Точно так же, как непонятно, когда говорят, что при наличии длины волны 700 ммк ощущается красный цвет, непонятно, когда говорят, что я вижу страх человека — вижу его моим духовным зрением. Это положения, которые, таким образом, не продвигают нас вперед в научном отношении. Когда говорят о науке, то речь всегда идет о плодотворном проникновении в сущность, а не о каталогизации и систематизации явлений.

Если посмотреть внимательней, можно обнаружить и еще один предрассудок. Речь идет о следующем: психологическое переживание, которое имеет человек, например, когда ему страшно — есть психически сознаваемый феномен. Как?! Представьте себе что Вы видите, как некий человек благожелательно относится другим людям или что этот человек благочестив в своей жизни. Думает ли кто-нибудь серьезно, что этот человек имеет в себе соответствующее чувство, что-то вроде чувства слащавости? Никто так не думает, а то, что является характерным в его поведении, его духовном облике, имеет мало общего с сознанием. Одним из самых удобных вспомогательных средств в философии была установка на то, чтобы просто связывать психику с сознанием. Сделаем здесь небольшое отступление. Говорят об идеализме в противоположность материализму, имея при этом в виду, что идеализм — это что-то прекрасное, а материализм — что-то туманное, сухое, неясное, ужасное. Предполагается ли тут что-то сознаваемое в противоположность, например, распускающемуся дереву? Если однажды хорошенько обдумать, чем плох материалистический, механистический взгляд и что, наоборот, хорошего есть в идеализме, то относится ли это различие в подходах к материальным свойствам элементов, которые связаны? Имеются психологические теории и учебники по психологии, которые хотя и пишут постоянно лишь об элементах сознания, на самом деле являются более бездуховными, чем живое дерево, которое не имеет в себе ничего от сознания. Не о том должна идти речь, из чего состоят элементы событий, нужно говорить о целом, о смысле целого. Если от этого целого перейти к конкретным проблемам, о которых я говорю, тогда очень скоро обнаруживается, что в психике есть очень много от телесных процессов. Вообще, только мы, европейцы, в нашей поздней культуре пришли к идее такого разделения психического и физического. Представим, что человек танцует. В танце так много привлекательного, радостного. Действительно ли здесь, с одной стороны, есть сумма физических движений тела и его членов, а с другой — психическое и сознательное? Конечно, нет. Однако ясно, что этот ответ еще не дает решения задачи, здесь она лишь начинается. Мне посчастливилось, кажется, найти плодотворный подход к решению этой проблемы. В частности, оказалось, что есть много процессов, в которых, если отвлечься от материального характера отдельных элементов, имеет место идентичное по гештальту. Если человек робок, пуглив или энергичен, бодр или печален, можно строго доказать (нужно провести такие эксперименты), что характер физического события, включенного в какой-то также физический процесс, по гештальту идентичен характеру внутреннего события и способу его протекания в психическом плане.

В 1799 году в лесах Аверона на юге Франции охотники нашли мальчика, который, по всей видимости, жил там один.

Мальчик не был похож на человеческое существо ни в психическом отношении, ни даже физически. Он передвигался на всех четырех конечностях, ел как животное и кусал тех, кто к нему приближался. Обоняние и слух были у него чрезвычайно развиты, но очень своеобразны; при малейшем треске ветки или звуке разгрызаемого орешка он подскакивал, тогда как хлопанье дверью не вызывало у него ни малейшей реакции. Он был способен ходить голышом в мороз или вытаскивать пищу из очень горячей воды, не испытывая при этом, по-видимому, никакой боли. Он издавал лишь нечленораздельные звуки, не пытаясь вступать в общение со своим новым окружением, которое он рассматривал скорее как препятствие к удовлетворению своих потребностей.

В начале XIX века известный психиатр Пинель (Pinel) обследовал мальчика и заявил, что тот страдает неизлечимым слабоумием. Молодой врач Итар (Itard), специализировавшийся на лечении глухих детей, не согласился с таким диагнозом. По его мнению, поведение ребенка, которого назвали Виктором, - следствие очень ранней и длительной изоляции от людей. Итар был убежден, что путем надлежащего обучения он даст возможность мальчику вступить в лоно общества и жить нормальной жизнью. Он решил взять это на себя.

Однако после пятилетних усилий Итар был вынужден признать, что ему никогда не удастся достичь поставленной цели. К юношескому возрасту Виктор научился узнавать различные предметы, понимал несколько слов и умел их произносить, мог написать и прочитать некоторые из них, не очень представляя себе их значение; но вскоре мальчик перестал делать успехи.

Попытки приучить Виктора к общению потерпели полную неудачу: он так никогда и не смог научиться играть или вступать в какие-либо другие отношения с людьми, а его поведение в сексуальном плане было еще менее адекватным. Вплоть до смерти в возрасте 40 лет никаких заметных улучшений в его поведении не произошло.

История Виктора порождает серьезные вопросы о том, что составляет основу человеческой природы.

Рождается ли человек с теми признаками, которые отличают его от прочих живых существ, или же приобретает их в результате общения с себе подобными? Виктор "чувствовал" иначе; он "слышал" и "видел" не так, как нормальное человеческое существо. Его эмоции и его мотивации тоже были иными. Сделала ли его таким среда, в которой он жил, или у него изначально отсутствовал умственный багаж, необходимый для того, чтобы вести себя как подобает человеку? Тем не менее он относительно быстро научился передвигаться на двух ногах, а не на четвереньках, пользоваться предметами обихода цивилизованного человека и, что самое главное, овладел, хотя и в зачаточной степени, членораздельной речью, к чему не способна ни одна обезьяна.

Какова же роль врожденного и приобретенного в развитии индивидуума? Это один из вопросов, лежащих в основе понимания нашего поведения.

При рассмотрении истории Виктора встает еще один вопрос, вытекающий из первого: если мальчик был наделен признаками человека, то почему он не смог полностью освоиться в человеческом обществе? Был ли он идиотом от рождения, как это считал Пинель, или аутистическим ребенком, который не смог бы адаптироваться в любом случае, даже если бы воспитывался среди себе подобных? Ведь впоследствии в разных частях земного шара находили и других таких детей. Большую часть этих "детей-волков" или "детей-газелей", обнаруженных в Вест-Индии, а также пятилетнего "маленького Тарзана", перелетавшего с ветки на ветку в лесах Сальвадора, удалось перевоспитать. Создается при этом впечатление, что чем они были моложе в тот момент, когда их находили и начинали с ними работать, тем легче удавалось вернуть их в общество. По-видимому, в процессе развития имеются некие оптимальные периоды для обучения определенным вещам, которые позднее не усваиваются, как в случае Виктора, начавшего обучаться лишь в 12 лет.

Какое же заключение можно сделать о Викторе на основании всего, что о нем известно? Был ли он нормальным или нет?

Безусловно, да - до тех пор, пока он жил в лесу. Одно то, что он сумел выжить на протяжении стольких лет, говорит о его почти идеальной адаптации к этому образу жизни. Но люди, ежедневно соприкасавшиеся с Виктором после того, как тот был найден, утверждали обратное, поскольку он жил и реагировал не так, как они. Вот еще одна проблема, встающая перед тем, кто начинает изучать поведение: на какие критерии следует опираться при определении нормы? Нередко мы обращаемся к своим собственным схемам мышления, чтобы судить о том, что считать "нормальным", а что нет. В этом случае мы легко можем посчитать сумасшедшим того, кто ведет себя в соответствии с обычаями, присущими другим культурам, как только его поведение начинает отличаться от нашего и мы перестаем его понимать. Но существуют ли абсолютные критерии? <...>

Виктор был человеческим детенышем. Какое же наследие он получил от своих родителей и поколений, которые им предшествовали? Было ли это наследие минимальным, как это считал Пинель, или же оно полностью трансформировалось под влиянием той особой среды, в которой Виктору пришлось жить? Безусловно, мы этого никогда не узнаем. Виктор унес свою тайну в могилу, а записи, оставленные Итаром, не дают возможности разобраться в этом вопросе.

Между тем соотношение вклада наследственности и среды в развитие индивидуума - фундаментальная проблема, породившая много споров.

В сущности почти во всех аспектах человеческого поведения постоянно проявляются, с одной стороны, основа, унаследованная от предшествующих поколений, а с другой - все множество непрерывных воздействий физической и социальной среды. Врожденное и приобретенное присутствуют в каждом нашем действии. Но в каком соотношении?

Идет ли речь об агрессивности или о развитии интеллекта, о сексе, социальном неравенстве или даже о некоторых половых извращениях, - не удастся предпринять никаких эффективных действий до тех пор, пока не будет пролит свет на этот вопрос. Принятие многих решений зависит от ответов, которые будут получены, особенно в нынешнюю эпоху быстрого прогресса и роста озабоченности общества многими проблемами.

В самом деле, если агрессивность - врожденная черта человека, то почти наверное конфликты между разными социальными или культурными группами будут продолжаться и усиливаться; войны неизбежны, и мы, вероятно, движемся к уничтожению нашей планеты. Если же, напротив, агрессивные тенденции, свойственные многим людям, обусловлены главным образом привычками, приобретенными в результате общения с другими людьми, будь то родители, учителя или друзья, либо слишком частого просмотра спектаклей и телепередач, демонстрирующих насилие, то можно пересмотреть методы воспитания и характер спортивных и культурных мероприятий, с тем чтобы они способствовали созданию гармоничных взаимоотношений между членами общества.

Точно так же, если будет доказано, что умственные способности обусловлены главным образом наследственностью, то бесполезно будет продолжать тратить средства на создание учебных заведений, в которых даже при самых лучших методах обучения не удастся поднять уровень умственного развития индивидуума выше пределов, установленных ему от рождения. И напротив, если можно показать, что как физическая, так и социальная среда играет важную роль в развитии с самого начала жизни - быть может, еще в чреве матери, то в таком случае следовало бы приложить все усилия для создания условий, благоприятствующих реализации потенциальных возможностей и максимальному умственному развитию каждого, причем создавать эти условия с первых минут жизни.

Если будет твердо установлено, что половые различия в психике имеют биологическую основу и что мужские и женские черты детерминированы от рождения, как у низших существ, то риск перемены в роли женщин и мужчин невелик, несмотря на ведущуюся борьбу за изменение порядка вещей. У папуасов, во Франции, в Китае и в любом другом месте женщины будут продолжать играть главную роль в воспитании детей и в домашнем хозяйстве, а мужчины - заботиться о материальном обеспечении семьи. Тем не менее, если исследования психологов подтвердят, что слова "мужская" и "женская" - всего лишь ярлыки, приклеенные к разным ролям, детерминированным культурой, и что профессиональная ориентация и выбор специальности в основном определяются характером полученного воспитания, то тогда следует сделать все, чтобы с самого раннего детства каждый индивидуум мог развиваться в соответствии со своими склонностями.

Если доминирование отдельных индивидуумов над множеством других - врожденная биологическая особенность, то весьма велика вероятность, что в будущем успех отдельных групп и обществ будет зависеть от качеств их вождя и от его доброй воли. И наоборот, если изучение среды, в которой растут дети, покажет, что именно она лежит в основе будущих взаимоотношений индивидуума с окружающими, то очень важно будет обеспечивать самые благоприятные условия для развития таких взаимоотношений, которые позволили бы создать более справедливое общество, где царили бы равноправие и братство.

Наконец, если человек-это существо, находящееся во власти инстинктов и врожденных наклонностей, которые оно не в силах преодолевать, то можно ожидать, что число изнасилований, преступлений на почве ревности или нарушений закона о порнографии удастся уменьшить лишь с помощью репрессивных мер - вплоть до тюрьмы и смертной казни. Если же удастся доказать, что воспитание чувств, начатое с детства и позволяющее индивидууму глубоко познать самого себя, дает ему возможность понять причины, побуждающие его к действиям, и сохранять власть над собой, то нет никаких оснований для пессимизма в отношении возможности предупреждать такого рода правонарушения.

Как мы увидим в следующей главе, разные школы, существующие раньше в психологии, дают на этот основной вопрос - о соотношении биологического и социального в человеке - порой весьма противоречивые ответы. Несомненно, потребуется еще немало исследований, чтобы окончательно оценить аргументы, выдвигаемые каждой из этих школ. <...>

Согласно теории эволюции, виды животных, а внутри них особи (индивидуумы), наиболее способные к выживанию и размножению, - это, как мы убедились, те, которые обладают признаками, обеспечивающими наилучшую адаптацию к среде; это могут быть как физические особенности (например, густота шерстного покрова зимой), так и поведенческие признаки (миграции в более теплые края с приближением холодного времени года, способ устройства нор у грызунов или характер песни у птиц и т.п.).

С этой точки зрения даже самые простые среди живых организмов благодаря отбору обладают поведением, адаптированным к их образу жизни. Так, у растений можно наблюдать определенные формы поведения, называемые тропизмами, например, поворот соцветия к солнцу у подсолнечника обусловлен гелиотропизмом, а проникновение корней в почву в поисках влаги и необходимых минеральных солей - геотропизмом.

Одноклеточные существа, находящиеся на нижнем конце лестницы животных, обладают более сложным поведением.

Такова, например, парамеция - крошечный организм, едва видимый невооруженным глазом (длина его 0,25 мм), обитающий в прудах и лужах почти по всему земному шару. Она состоит из одной клетки, снабженной "ртом" и примитивной пищеварительной системой, а на ее поверхности разбросаны участки, чувствительные к свету, теплу, прикосновению и к различным химическим факторам. Парамеция покрыта ресничками, благодаря волнообразному биению которых, направленному назад, клетка передвигается вперед. Парамеция питается бактериями, которых она переваривает, извлекая из них питательные вещества и выбрасывая остальное в воду.

С помощью очень простых автоматических движений парамеция направляется ко всему тому, что похоже на пищу, и удаляется от любых неприятных стимулов, в частности от слишком яркого света. Такая общая и притом механическая ориентация организма по отношению к источнику раздражения получила название таксиса. Таксисы обычно свойственны одноклеточным организмам, лишенным нервной системы, но наблюдаются также и у некоторых видов с более высокой организацией. Например, насекомых летним вечером неудержимо влечет к зажженной лампе - это тоже проявление таксиса.

Как мы только что видели, таксисы представляют собой реакции организма в целом на определенные раздражения, исходящие от среды. Эти примитивные формы поведения исчезают по мере продвижения вверх по эволюционной лестнице. Их место занимают более локализованные и более точные реакции - рефлексы, это уже механизмы, связанные с развитием нервной системы.

За одноклеточными организмами в процессе эволюции следуют многоклеточные, у которых разные группы клеток выполняют разные функции. Хорошим примером служит медуза, тело которой состоит из студенистой массы в форме зонта. Медуз можно встретить, плавая в море. У них еще нет мозга, но уже имеется примитивная нервная система, состоящая из нервных клеток, связанных между собой наподобие рыболовной сети. Если прикоснуться к поверхности медузы в каком-то месте, то раздражение быстро распространяется по всей сети, и в результате сокращения мускулатуры животное удаляется от раздражителя. Например, когда краб пытается ухватить медузу своими клешнями, нервная сеть реагирует на это раздражение и животное уплывает в сторону от источника опасности.

Такая цепь событий, когда сигналы от какого-либо органа чувств передаются с помощью нервной системы и вызывают автоматическую реакцию, называется рефлексом.

По мере специализации нервной системы у высокоорганизованных животных эти врожденные, генетически запрограммированные рефлексы постепенно все больше локализуются в определенных частях организма, а для особо важных функций заменяются более сложными формами поведения. У человека сохранилось лишь небольшое число рефлексов, полезных для выживания (отдергивание руки или ноги при воздействии, причиняющем боль, мигание, расширение зрачков в темноте, слюноотделение, чихание и т.п.).

Как мы увидим позже при обсуждении проблемы научения, некоторые ситуации могут вызывать "перепрограммирование" врожденных рефлексов, заставляя индивидуумов реагировать на привычный стимул по-новому. В таких случаях говорят о выработке условных рефлексов. Если, например, направить в лицо новорожденному младенцу струю холодного воздуха, то он заморгает. Ему не нужно учиться этой реакции: она врожденная и автоматическая. Но, если перед тем, как подуть в лицо младенцу, мы позвоним в колокольчик, и, если это повторится несколько раз, он начнет моргать при одном лишь звуке колокольчика - у него выработался условный рефлекс.

Таксисы и рефлексы - это простые и стереотипные реакции, особенно характерные для самых примитивных животных.

Но как объяснить такие формы поведения, как постройка гнезда у птиц, у которых все представители данного вида строят его совершенно одинаково, или организацию общественного образа жизни в пчелином улье, миграцию у гусей и лососевых рыб, создание геометрически правильного узора паутины у паука? Здесь мы имеем дело со сложными стереотипными формами поведения, присущими данному виду, причем модели и цели такого поведения детерминированы генетически. Его называют инстинктивным поведением.

Этологи, изучающие поведение животных, сообщили нам много сведений об инстинктивном поведении. В таких исследованиях подчеркивается, что животные, способные к инстинктивному поведению, - не просто автоматы, реагирующие на стимулы каким-то одним способом в любое время.

Следует различать инстинктивное поведение - комплекс врожденных и приобретенных компонентов - и инстинкт как часть этого поведения, наименее пластичный его компонент.

Для того чтобы инстинктивное поведение могло проявиться, нужна не только стимулирующая ситуация вовне, но и определенные внутренние факторы в форме потребностей или мотиваций. Лишь в случае объединения внешних и внутренних факторов может произойти запуск такого поведения. В результате создается впечатление, что животное специфически реагирует на какую-то определенную стимуляцию в определенный момент. Такое соответствие между типом раздражения и типом реакции навело этологов на мысль о существовании какого-то механизма, способного решать, какую именно из всех свойственных данному виду форм поведения следует запустить в том или ином случае. Этот механизм, присущий данному виду и встроенный в его мозг с самого рождения, получил название врожденного пускового механизма. Его можно было бы сравнить с заложенной в вычислительную машину программой, которая с учетом информации, поступающей извне, позволяет решить, в какой момент и в каких условиях нужна та или иная ответная реакция.

Подобного рода механизм управляет в большинстве случаев поведением очень многих видов. Особенно это относится к брачному поведению. Так, например, у гусей и уток с наступлением времени брачных церемоний самец начинает проделывать ряд строго определенных движений (приподнимает туловище, раскрывает крылья, виляет хвостом и т.п.) в определенном порядке в ответ на приближение или удаление самки. Число и интенсивность этих движений возрастает, по мере того как все больше проявляется рецептивность самки, и достигают кульминации при сближении и спаривании.

При наблюдениях над животными этологов особенно интересует относительная роль в их поведении врожденного и приобретенного.

Работы австрийского этолога Конрада Лоренца помогли понять взаимодействие между этими двумя факторами в некоторых явлениях.

В частности, Лоренц занимался изучением гусят, вылупившихся в инкубаторе. Первым движущимся объектом, с которым встречались гусята в момент вылупления, была не их биологическая мать, а сам Лоренц. Произошла удивительная вещь: вместо того чтобы присоединиться к стаду гусей, эти гусята повсюду следовали за Лоренцом и вели себя так, как если бы он был их матерью. Оказавшись в присутствии своей настоящей матери, они не обращали на нее никакого внимания и возвращались под защиту Лоренца. Проявления этой привязанности к человеку стали особенно необычными, когда, Достигнув половой зрелости, эти гуси принялись искать брачных партнеров, сходных с человеком, не проявляя ни малейшего интереса к представителям собственного вида. Лоренц назвал эту глубокую привязанность к первому движущемуся объекту, который увидели гусята после вылупления из яйца, импринтингом (запечатлением). Другие исследователи показали, что в условиях эксперимента импринтинг может быть вызван любым объектом: мячиком для пинг-понга, футбольным мячом, подушкой, картонной коробкой или животным, относящимся к иному виду, при условии, что этот объект движется. Механизм импринтинга, судя по всем данным, важен для выживания. В природных условиях первый движущийся объект, попадающий в поле зрения гусят, - это обычно их мать; естественно поэтому, что импринтинг у них направлен именно на нее и что она становится той моделью, которая дает им возможность адекватно проявлять формы поведения, присущие данному виду.

Такие явления, хотя они продемонстрированы главным образом у выводковых птиц, у некоторых рыб и ряда млекопитающих, по-видимому, существуют также у птенцовых птиц. У обезьян - животных, у которых детеныши гораздо дольше зависят от родителей, импринтинг происходит намного позднее и выражен сильнее. У ребенка социальные связи устанавливаются очень рано и носят более глубокий характер. Если индивидуум первые годы жизни находится в изоляции, то это приводит к отклонениям, иногда очень значительным, в его поведении (примером может служить одичавший мальчик Виктор). Изучив такие примеры, мы, возможно, сумеем частично объяснить явления, подобные импринтингу.

Механизм импринтинга служит как бы связующим звеном между врожденным и приобретенным. В самом деле, у видов, которым свойствен эффективный импринтинг, формы сыновнего или дочернего, а также социального и полового поведения детерминированы генетически, но направленность их зависит от опыта, получаемого с самых первых минут жизни, т.е. является приобретенной.

Чем выше мы поднимаемся по эволюционной лестнице, тем больше стереотипное поведение замещается поведением приобретенным. Одни из самых известных примеров инстинктивных действий - материнское поведение у некоторых животных: постройка гнезда и забота о потомстве, наблюдаемые у самок многих видов, часто приводят нас в восхищение. И хотя эти формы поведения кажутся наследственными, они могут также в огромной степени зависеть от научения.<...>

Способностью к научению обладают главным образом виды, далеко продвинувшиеся в эволюционном развитии. Можно спросить: в чем состоит прогрессивность форм поведения, возникающих в результате научения, по сравнению с врожденными стереотипными поведенческими актами, относящимися к инстинктивному поведению? Чтобы ответить на этот вопрос, следует рассмотреть эту проблему под углом зрения адаптации.

К инстинктивному поведению (как, впрочем, в меньшей степени - к рефлексам и таксисам) относятся те формы поведения, которые обеспечивают животному максимальную приспособленность в обычной для него среде и обычных обстоятельствах: "правила игры" записаны в наследственности данного вида, и при этом имеются врожденные пусковые механизмы, обеспечивающие максимально возможное соответствие между внешними стимулами и ответными поведенческими реакциями. Но что станется с пчелой, если извлечь ее из родного улья и увезти за тысячу километров от него, или с пауком, если он вынужден ткать паутину, потеряв одну конечность? Шансов на то, что в таких условиях индивидуум сможет проявить адекватное поведение, "перестроиться" или даже просто выжить, очень мало. В сущности только особи тех видов, у которых доминирует способность к научению и выработке навыков, могут справляться с новыми ситуациями и формировать новые поведенческие акты, позволяющие им адаптироваться.

В 1912 году Йеркс пытался выяснить, на какой ступени эволюции животного мира появляется эта способность чему-то научаться. Ее зачатки с несомненностью обнаруживались уже у дождевого червя. Действительно, Йеркс сумел научить некоторых особей поворачивать направо в Т-образном лабиринте. Чтобы достичь такого результата, потребовалось больше 150 проб, в которых червь, если он поворачивал налево, натыкался на сетку, находившуюся под током. Тем не менее было доказано, что простая нервная система этих животных может накапливать информацию, способную изменять их поведение.

Эта способность обучаться развивается по мере продвижения по эволюционной лестнице. Так, у наиболее продвинутых форм - шимпанзе и человека - почти нет форм поведения, которые позволяют с момента рождения и без тренировки адекватно приспосабливаться к окружающей среде. У человека несколько форм поведения, которым он не должен обучаться, - это врожденные рефлексы, дающие возможность выжить после появления на свет (сосательный, глотательный, чихательный, мигательный и т.п.). В остальном развитие у ребенка навыков, необходимых для того, чтобы он мог включиться в группу ему подобных и приобрести независимость от нее, целиком зависит от взаимодействия с физической и в еще большей степени с социальной средой.

В истории психологии фактическое понимание сознания как познавания с особенной яркостью обнаруживается в проблеме эмоций. Оно, собственно, и сделало проблему эмоций психологически безнадежной, сведя ее, по существу, к проблеме физиологической и фактически оставив за психологией лишь описательное исследование. Если отвлечься от совершенно бессодержательных результатов последнего («Я предпочел бы, - замечает В. Джемс, - лучше читать словесные описания размеров скал в Нью-Гемпшире»), то единственной психологической теорией эмоциональных переживаний остается теория интеллектуалистическая, потому что, как совершенно правильно указывает Ж. Дюма в своем введении к французскому переводу В. Джемса, в так называемой «периферической» концепции речь идет о противопоставлении интеллектуалистическому объяснению объяснения физиологического, а не психологического. Но ведь физиологическое объяснение прямо не противопоставимо существу той или иной психологической теории. Поэтому ни В. Джемс и Г. Ланге, с одной стороны, ни В. Кеннон и его сторонники - с другой, в плоскости собственно психологического рассмотрения этой проблемы не в состоянии преодолеть интеллектуализма. Классический «аргумент телеграммы» (чтобы телеграмма могла вызвать то или иное переживание, она прежде должна быть понята) сохраняет всю свою силу при любом представлении о физиологическом механизме эмоций. Таким образом, как бы мы ни объясняли механизм самого эмоционального переживания, оно все равно остается с точки зрения традиционного учения о сознании психологически определяющимся именно «сознанием как знанием».

Задача преодоления этого положения не может, следовательно, состоять в том, чтобы изменить психологическое представление о природе самих переживаний, выражающих отношение субъекта к познаваемому; она не может состоять и в том, чтобы установить внутреннюю связь между ними, ибо то, что было разъединено с самого начала, далее не соединимо иначе как внешним образом, голое же декларирование их единства, как и всякое вообще голое декларирование, на деле ничего, разумеется, не меняет. Действительная задача заключается здесь в том, чтобы понять сознание человека как отражающее его реальную жизнь, его бытие. А для этого необходимо решительно отказаться при рассмотрении сознания от идеалистического абстрагирования чисто познавательных процессов - абстрагирования, которое далее неизбежно ведет к мертвенной трактовке и самого мышления.

В той простой мысли, что если бы геометрия противоречила нашим страстям и нашим интересам, то мы бы спорили против нее и нарушали ее вопреки всем доказательствам Эвклида и Архимеда, заключена большая, неустранимая правда. Эту-то правду и необходимо уметь понять психологически до конца.

Пока мы можем лишь еще раз повторить: та сторона сознания индивида, которая определяется его собственными жизненными отношениями, есть смысл. По отношению к познавательным процессам смысл является тем, что делает эти процессы не только направленными, но и пристрастными, что вообще сообщает мышлению психологически содержательный характер, принципиально отличающий интеллектуальные процессы, происходящие в человеческой голове, от тех, иногда очень сложных, процессов вычисления, которые производятся счетными машинами.

Скажем заранее: из этого вытекает, что проблема формирования и развития мышления не может быть целиком сведена к проблеме овладения знаниями, умственными умениями и навыками. Ведь отношению, смыслу нельзя обучить. Смысл можно только раскрыть в процессе обучения, воплотить его в ясно сознаваемую, развитую идею, обогатив учащегося соответствующими знаниями, умениями.

Смыслу не учат - смысл воспитывается. Единство воспитания и обучения - это конкретно-психологически единство формирования смысла и значений. Те внутренние содержательные отношения, которые связывают между собой воспитание и обучение, выступают со стороны процесса формирования сознания именно как отношения смысла и значения.

При рассмотрении этих отношений они открываются перед нами как реальные отношения самой деятельности человека. Благодаря этому их анализ и может стать для нас методом психологического исследования сознания.

Источники:

1. Фейербах Л. Избр. филос. произв. М., 1955, т. 1, С. 200.

О тексте:

Помещенный далее текст представляет собой отобранные фрагменты книги Г. Лейтц "Психодрама: теория и практика. Классическая психодрама Я.Л. Морено" (Leutz G. Psychodrama. Theorie und Praxis. Das klassische Psychodrama nach J.L.Moreno), опубликованной в России издательской группой "Прогресс", "Универс" в 1994 году и впервые давшей возможность русскоязычным читателям познакомиться с фундаментальным изложением психодраматического подхода.

Психодрама в основном известна как специфический психотерапевтический метод, созданный профессиональным врачом-психиатром Якобом Леви Морено (J.L.Moreno). Но психодраматический подход выходит за рамки психотерапии. Это еще и обширный набор идей и техник, которые могут быть эффективны при самых разных формах индивидуальной и групповой работы и в настоящее время широко используются в других направлениях психотерапии и ролевого тренинга, в образовании и обучении, бизнесе и управлении, а также в научных исследованиях. Однако при этом часто опускаются и забываются теоретические и методологические источники психодраматического инструментария. Между тем важным преимуществом психодрамы как уникального целостного метода является сочетание детальной технологической проработанности с философской и экзистенциальной глубиной понимания сущности человека и его взаимодействия с миром.

Имя Морено стоит в одном ряду с именами 3. Фрейда, К. Г. Юнга, К. Роджерса, так велико его влияние не только на психологию и психотерапию, но и на современную культуру в целом. Морено интересовали пути психологического выживания человечества. Постоянно обращаясь к истории культуры, теологии, философии, он развивает идеи всемогущества человеческого духа, творчества и спонтанности как внутренней сущности человека и игры, в самом широком смысле слова, как важного способа реализации этой сущности. Концепция Морено охватывает все уровни человеческого бытия, начиная с высшего, божественного, или космического, и кончая обыденным и каждодневным.

Сам Морено был поистине универсальной творческой личностью, воспринимавшей науку, политику, искусство как органическое единство. Он был врачом, педагогом, поэтом, журналистом, культурологом, философом, инженером, и в каждой из этих ролей - вдохновенным созидателем. Морено изобрел первый магнитофон, положил начало социометрии, без которой немыслимы современная социология и социальная психология, создал социодраму как метод решения социальных проблем и конфликтов и одним из первых поставил проблему психического здоровья в широкий социальный контекст, что позволяет отнести его к основоположникам социальной психиатрии. Ему принадлежит сама идея групповой психотерапии и группового, в том числе и ролевого, психологического тренинга, которая привела к революции в психиатрии и оказала большое влияние на психологическую культуру XX века.

"Подлинно терапевтические мероприятия должны быть направлены на человечество в целом" (Moreno J.L., 1954).

Терапевтические устремления Я.Л. Морено со времен первой мировой войны относятся к человечеству в целом. Уже в своих ранних трудах он отстаивает мнение, что самочувствие индивида, равно как и здоровье всех людей, все больше будет определяться в будущем судьбой человечества, а судьба человечества все больше будет зависеть от креативных и деструктивных интеракций отдельных людей в группах и различных групп между собой. Учитывая посредническую роль групп, занимающих промежуточное положение между индивидом и человечеством, в начале 30-х годов Морено выдвинул требование о необходимости развития групповой терапии. При этом он понимает под группой конкретную, реальную часть человечества. Морено констатирует:

2. "Человечество в целом развивается по определенным законам" (Moreno J.L., 1954).

(...)

"Завоевания XIX и XX веков должны быть дополнены: если занятие бессознательным в XIX веке привело к появлению психоанализа и глубинной психологии, то задача подходящего к концу XX века состоит в том, чтобы привлечь внимание к вершинам креативных возможностей человека, без развития которых дальнейшее существование человека оказывается под вопросом" (Moreno J.L., 1954).

Это было сказано в то время, когда из-за распространения психоанализа в его первоначальной форме, с одной стороны, и марксизма, с другой, между индивидом и массами образовалась казавшаяся едва ли преодолимой пропасть.(...)

Любой поступок (действие) является выражением индивида, исполняющего ту или иную роль. Этот факт побудил реалиста Морено к разработке теории ролей и к следующему высказыванию относительно "Я": "Непосредственно осязаемыми аспектами того, что называется "Я", являются роли, в которых оно действует" (Moreno J.L., 1964). В своих ролях человек вступает в отношения с другими людьми и миром, самоактуализируется и меняет мир. Действуя в ролях, он формирует и изменяет условия, отчасти определяющие и оказывающие влияние на его сущность и поступки. Заслуга Морено состоит в том, что уже в начале нашего столетия он сумел понять огромное значение этой жизненной взаимосвязи между индивидом и группой как для индивидуального развития человека, так и для развития социального агрегата.(...)

Человек в свете философской антропологии Морено - это человек действующий, которому уже самой структурой его тела предначертано действовать. Как таковой он по своей природе связан с другими людьми и космосом. Другие люди и космос - это стороны его бытия.(...)

"Социальный атом - это наименьший социальный элемент, но это не индивид" (J.L.Moreno, 1951).

"Социальный атом как наименьший элемент структуры отношений состоит из всех отношений между человеком и окружающими его людьми, которые в данный момент тем или иным образом с ним связаны". Этим определением Морено подкрепляет исходную посылку своих исследований и рассуждений - человеческое бытие изначально является со-человеческим. Термин "социальный атом" следует понимать не строго по аналогии с физическим атомом, а в смысле "atomos = далее неделимый". Именно поэтому Морено называет (...) структуры социальных отношений индивида социальным атомом, а не, к примеру, молекулой. Он считает, что это наименьшая единица из бесконечного множества мелких, средних и крупных структур отношений, составляющих социальную вселенную. Обособленный индивид, на его взгляд, это социальная фикция.

Социальный атом включает в себя:

Социальный атом окутывает людей словно аура притяжений и отталкиваний, конфигурация которых образует социальное единство. Любого человека с самого рождения окружают люди, составляющие это единство, социальный атом (отец, мать, бабушка и др.). В его социальном атоме развертывается конкретная жизнь. В последующей жизни все меньше партнеров из социального атома индивида состоят с ним в кровном родстве. Зато они являются родственными по духу. Такое родство душ может относиться к совершенно разным критериям, таким, как любовь, работа, культурные интересы и т.д. Своим родством душ, то есть своими социоэмоциональными отношениями, лица из социального атома данного человека отличаются от его знакомых. Все знакомые конкретного человека составляют в сумме, по выражению Морено, объем знакомств (1954). Каждый может вспомнить имена своих знакомых, равно как и случайные или единичные с ними беседы. Однако большинство из них, по крайней мере в данный момент, значения не имеют. От них отличается та небольшая группа людей внутри круга знакомых, с которыми индивид находится в каких-либо личных отношениях или которые со своей стороны чувствуют себя связанными с данным индивидом. Разница между людьми из этой группы, находящимися в эмоциональных отношениях с индивидом, и остальными знакомыми, несмотря на изменчивость во времени, очевидна. Морено называет ее также социальным порогом. Он пишет: "Как только я испытываю желание вступить в деловые. любовные или иные отношения с человеком, который до сих пор был просто знакомым, этот человек переступает порог моего социального атома; в мой социальный атом входят также люди, которые хотят вступить в отношения со мной. Эти желаемые отношения образуют внешнее ядро вокруг внутреннего ядра отношений, которые тоже раньше были только желаемыми, но все же стали реальными" (1951). Эмоциональные потоки в социальном атоме имеют разную силу.(...)

Способность социального атома к регенерации меняется с возрастом человека, вокруг которого он выстраивается. В молодые годы потеря друзей или всякого рода партнеров сравнительно легко может возместиться новыми друзьями или партнерами, причем почти всегда место утраченного человека занимает только один человек, реже - несколько. Бесчисленное множество социальных атомов находится в процессе регенерации. Они поочередно заполняют собой вакуум и стремятся к тому, чтобы взаимно компенсировать свои потери. Тенденцию социальных атомов к взаимной регенерации своей структуры и к поддержанию равновесия между собой Морено называет социостазом (Moreno, 1951).

С возрастом все труднее становится компенсировать потери в нашем социальном атоме. Морено называет этот феномен "social death" (социальная смерть - англ.) (1951). Речь здесь идет не о смерти души или тела, не о том, как мы умираем изнутри, а о том, как мы умираем извне. Величина и спаянность социального атома индивида может уменьшиться по разным причинам: из-за утраты любви, вследствие смерти, замены утраченного человека менее подходящим. Смерть человека, относящегося к нашему социальному атому, означает в целом невосполнимую потерю, которая редко оценивается надлежащим образом. С самого детства эта смерть оказывает ощутимое влияние на структуру нашего социального атома, пока наконец нас не постигает физический или психический недуг в качестве ее непосредственного воздействия. Сравнительно безопасные потрясения, которые вызывает у нас социальная смерть, могут тем не менее приводить к преждевременной старости, болезни и к физической смерти. Таким людям необходимо обрести новых друзей и партнеров, ибо с точки зрения выявления причин болезни гораздо перспективнее иметь дело с нарушениями в структуре их социального атома, нежели с их физическими или психическими недугами. В этой связи Морено подчеркивает важность понимания того, что мы живем и умираем не только внутри самих себя, но и снаружи. "Смерть - это функция жизни; она же есть и социальная реальность" (Moreno,1951).

Благодаря соединению социальных атомов спонтанными взаимными выборами индивидов, относящихся к разным атомам, становится возможным развитие социоэмоциональной внутренней структуры группы. Их сцепление в удаленные друг от друга социальные агрегаты приводит к возникновению психосоциальных сетей, то есть широко развернутой внутренней структуры общества (Moreno, 1960). Эта внутренняя структура отличает общество от неструктурированной массы и (...)проявляется (...) в спонтанных выборах.

(...) Морено описывает три типа отношений, приводящих в движение "социо-эмоциональные силы" притяжения и отталкивания, - вчувствование, перенос и теле.(...) Разнообразие типов отношений обусловлено неоднородностью когнитивной способности человека. Он задействует ее всякий раз, когда "выходит из себя", чтобы вступить в отношения с другим индивидом, с "Ты", с миром и действовать в "сфере среди индивидов" (Moreno, 1954). В этой важной сфере на соматическом, психическом, социальном и трансцендентном уровне во всеобъемлющих гештальтных связях развертывается человеческая жизнь. Органическое состояние человека со всей очевидностью свидетельствует, что по своему предназначению человек - это homo interagens (человек взаимодействующий - лат.). Достаточно будет упомянуть о разделении его на двух индивидов по половым признакам - на мужчину и женщину - или о функциональной взаимосвязи между центром речи, гортанью и языком одного человека и ушами, слуховыми нервами и акустическими мозговыми центрами другого. Благодаря этим органическим предпосылкам становится возможной интеракция. Приведет ли она к продуктивным, частично удовлетворительным или же к негативным результатам, во многом зависит от модуса соответствующих отношений, то есть от вчувствования, переноса или теле.

Еще до Морено вчувствование, или эмпатия, было определено Липпсом как "проникновение в личный эмоциональный мир индивида или в эстетическую структуру объекта" (Lipps, T 1967). Под таким "проникновением" не подразумевается непосредственно активный процесс. Предпосылкой вчувствования скорее является "умение-отказаться-от-самого-себя" в смысле непредубежденного отношения к исходящей от другого индивида информации. Чем полнее восприятие, тем сильнее вчувствование, по крайней мере с точки зрения направленности. Тем не менее вчувствование - это еще и активное "проникновение человека в личный эмоциональный мир другого", если он представляет себя на месте других людей или в соответствующих условиях их жизни, то есть на эмоциональном уровне принимает на себя роль другого. Американский социальный психолог Мид описывает этот процесс в контексте развития речи как "принятие роли другого" (Mead, J.H., 1934), подразумевая под этим не конкретное принятия роли, а эмоциональное, в воображении. (...)

И все-таки вчувствование - это направленная на другого человека, но всего лишь односторонняя форма отношений. Хотя Морено и характеризует ее как позитивную, однако акцентирует внимание на том, что она "не способна дать удовлетворительного объяснения процессам внутри социальной конфигурации или двусторонним переживаниям в психодраматической ситуации" (1954). Независимо от социометрически-психодраматического подхода Морено, Бинсвангер также определяет вчувствование как "психологически детерминированный акт односторонне конституируемой интенциональности" (Binswanger, L., 1964).

Перенос представляет собой модус межчеловеческих отношений, который не является полностью ориентированным на реальность. Если в результате переноса один человек вступает в отношения с другим, то другой человек выступает не как личность, которой он является, а главным образом как объект бессознательных представлений, обусловленных желаниями или воспоминаниями первого. Допустим, к примеру, что некий мужчина женится на женщине, бессознательно возлагая на нее определенные ожидания того, что в браке она будет вести себя по отношению к нему словно его любимая мать, или же другой человек в процессе психоанализа переносит на психоаналитика свою ненависть к отцу. (...)

Перенос возникает в результате того, что человек бессознательно фиксируется на лицах, которые когда-то, чаще всего в раннем детстве, его окружали. Если эта бессознательная фиксация не устраняется, то он редко реагирует на нового партнера адекватным реальности образом. Он реагирует так, словно имеет перед собой человека, с которым был связан прежде. Большая часть всех нарушений межчеловеческих отношений объясняется этим механизмом. Перенос не устанавливает истинной связи одного человека с другим, "Я" с "Ты". Визави служит в той или иной мере нейтральным объектом, на котором без вчувствования в другого человека - или без "встречи" с другим человеком - отреагируются собственные фантазии.

Как отношения переносы недолговечны, поскольку в действительности визави не соответствует ни перенесенным ожиданиям, ни перенесенным страхам (исключение составляют отношения переноса - контрпереноса, которые, несмотря на свою деструктивность, могут быть стойкими, подкрепляя собой комплементарные неврозы. Под влиянием невротических потребностей партнеры по отношению становятся привязанными друг к другу). Перенесенные на здорового человека ожидания, как правило, приносят разочарования, причем сам партнер никаких усилий к этому не прилагает. Просто он не такой, как ожидалось. И наоборот, проявления необоснованных страхов и подозрительности даже у очень терпеливого человека вызывают в конечном итоге активное противодействие. Было бы неверно смешивать понятия противодействия и контрпереноса, ведь в случае противодействия речь идет о поведении, адекватном тому, что его спровоцировало, и оно может осуществляться без всякого контрпереноса.

Даже самому добродушному супругу в конце концов будет действовать на нервы и вызовет у него соответствующую реакцию, если его жена, без всяких на то оснований, ведет себя с ним так же амбивалентно и строптиво, как, например, со своим жестким отцом. Противодействием - чтобы разграничить это понятие и контрперенос - я называю специфическую реакцию на перенос. (...)

Обусловленные переносом иллюзии и разочарования, а также специфические для переноса реакции затрудняют и уменьшают как индивидуальную, так и социальную креативность. Тем не менее перенос - это часто встречающийся психодинамический феномен. Явления переноса связаны с ирреальным и оставляют в стороне реальные межчеловеческие отношения. Морено считает перенос негативным и патологическим аспектом здоровой способности к межчеловеческим отношениям, с которой - в ее односторонней, "зачаточной", то есть оставленной без ответа, форме - мы познакомились на примере вчувствования и которую - в ее окончательно развитой, двусторонней форме - мы рассмотрим в дальнейшем на примере телепроцесса.

Для феноменов межчеловеческой сплоченности, то есть социализации в понимании Морено, креативной кооперации, "жития с другими в любви", но также и для соотнесенного с реальностью взаимного противодействия нужно допустить существование всеобъемлющего модуса отношений, который расширяет односторонне конституируемую интенциональность вчувствования до двусторонней интенциональности "проникновения в глубь" переживаний другого человека. Соответствующее двустороннее, соотнесенное с реальностью восприятие и вытекающее из него отношение двух (или нескольких) человек Морено называет телепроцессом, или телеотношением.

Теле - это мгновенное взаимное понимание личности другого человека и своего актуального положения, или жизненной ситуации. Теле - это не одностороннее вчувствование, теле - это столкновение. Морено, имея в виду двустороннюю интенциональность, называет его также "двоечувствием" (или при многосторонней интенциональности - "многочувствием"). Теле - это двусторонний, полностью развернутый, здоровый модус межчеловеческих отношений.

Часть теле- в таких словах, как "телепатия", "телеграмма", "телефон" и т.д., означает расстояние, которое преодолевается в результате действия, обозначенного последующими слогами. Кроме того, поскольку следует предположить, что здоровый двусторонний модус отношений основывается на множестве преодолевающих пространство между индивидами двусторонних когнитивных и коммуникативных способностей, ориентированных на визави как на цель, "телос", Морено употребляет слово "теле" как символ суммы этих способностей и как сокращенное обозначение телепроцесса (Moreno, 1954).

Отличительным признаком теле является реалистичная оценка индивидами друг друга и обусловленные ею реалистичные межчеловеческие отношения, которые, в отличие от переноса, не дают повода ни к ложным ожиданиям, ни к необоснованным страхам. Если присущие отношениям теле понимание или осознание двумя людьми друг друга вызывают взаимное притяжение, то основывающиеся на этом притяжении интеракции партнеров характеризуются креативностью. То, что когнитивный компонент телепроцесса уже на биологическом уровне предшествует креативному, доказывает такое библейское выражение, как "познать женщину" (Библия, Первая Книга Моисеева, 4: 1,25).

Теле, однако, не есть одно лишь взаимное понимание, это еще и взаимное проникновение, аналогичное второму компоненту нашей дефиниции вчувствования, то есть обоюдное принятие в воображении роли другого человека, благодаря которому становится возможной гибкая креативная интеракция. В своем "Приглашении к встрече" (1914) Морено пишет:

То, что в основе истинного общения лежит феномен взаимного принятия роли в смысле обоюдного проникновения в сущность другого, выражается, например, уже в свадебном ритуале Ригведы (памятник древнеиндийской литературы, прим. X в. до н. э.), где говорится:

(...)Общение означает в целом трансценденцню "Я", а именно в одновременное бытие "Я" и "Ты", из которого проистекают признание другого человека в его действительной ситуации и соответствующие отношения с ним. Они могут быть как "житием в любви", так и адекватным реальности соперничеством, где сражаются в интересах дела. Это соперничество в смысле общения с врагом, общения в борьбе также является содержанием немецкого слова Begegnung(""). При типе противоборства, соответствующем теле, агрессия релевантна действительности. Как и любовное общение, она не сопровождается ни утратой реальности, ни психическим выхолащиванием. Этим данные формы общения отличаются от переноса и контрпереноса. Далее, теле включает в себя адекватное реальности понимание несовместимостей, то есть не согласующихся между собой черт личности или особенностей характера двух людей, приводящее к тому, что (...) данные индивиды друг другом взаимно отвергаются. Такие их взаимоотношения - это одно из проявлений негативных телеотношений.

Слово "негативный" в этом контексте не следует понимать превратно. Негативные телеотношения также релевантны действительности и поэтому могут оказывать более благотворное действие, чем позитивные отношения переноса - контрпереноса, при которых два человека взаимно выбирают друг друга (...), но не понимают партнера и от него далеки.

Силы притяжения и отталкивания ответственны за возникновение глубинных эмоциональных структур социального агрегата точно так же, как ответственны за эрозию горных пород вода и ветер. Для конфигурации эрозии решающее значение имеют направление ветра и течения воды, для специфической конфигурации глубинных социоэмоциональных структур и их прочности - типы отношений, благодаря которым задействуются силы притяжения и отталкивания. Структуры взаимного выбора и их сцепление между собой посредством соответствующих структур являются важными каналами неформальной информации и коммуникации внутри группы или общества. Если в этих структурах речь идет о телеотношениях, то они представляют собой прочный остов социального агрегата. Они являются центром социо-креативной и глобально-креативной кооперации и ответственны за внутреннюю сплоченность группы.

(...) Структуры, возникшие в результате взаимных, обусловленных переносом выборов, превращаются в структуры одно- или двустороннего отвержения или распадаются вовсе. (...)Исследования позволяют говорить о переносе как о причине снижения социальной сплоченности. Морено формулирует значение здорового модуса телеотношений следующим образом: "Я определяю теле как объективный социальный процесс с двумя ответвлениями: патологическим - переносом и психологическим - вчувствованием. Вчувствование хотя и позитивно, однако по своему значению не выражает двусторонность процесса. Перенос является негативным, и он ответственен за расторжение и распад социальных отношений. И наоборот, теле ответственно за усиление интеракций между членами группы и более частую, превышающую вероятность, взаимность выборов" (1954).

"Наука о человеке должна начинаться с науки о вселенной. Центральная модель вселенной постоянно витает в наших мыслях, если не осознанно, то бессознательно, будь то магическая, теологическая или научная. Она оказывает влияние на форму центральной модели человека. Несовершенная или неполная модель лучше, чем никакая." (Moreno, 1956).

Все творчество Морено связано с вопросом о причинах и смысле бытия в целом, который он ставит себе на протяжении всей своей жизни. Тремя космическими первоначальными феноменами, вокруг которых непрерывно вращаются его мысли, являются спонтанность, действие и креативность.(...)

Поскольку Морено рассматривает триаду спонтанность, действие и креативность в космическом измерении, как существующую еще до появления человека, он изначально застрахован от обвинений в психологизации религиозных вопросов.(...)

Поэтому в основу своего терапевтического подхода Морено кладет аксиому "человек есть существо космическое" и требует, чтобы он рассматривался в рамках космической картины мира: "Я переместил человека обратно во вселенную" (Moreno, 1951).

Возникновение вселенной мыслимо лишь как проявление непостижимой спонтанности. Спонтанность выступает также в качестве решающего феномена во всех изменениях состояний человека и космоса. На человеческом уровне она имеет такое же важное значение для развития ребенка, как для формирования индивидуальных условий жизни в дальнейшем или для изменения общественных отношений. Морено дает следующее определение: конструктивная "спонтанность - это адекватная реакция на новые условия или новая реакция на старые условия" (Moreno, 1954). Однако сама по себе спонтанность еще не способствует творческому процессу. Без смысловых связей и связей с действительностью она нередко оказывает такое же деструктивное действие, что и спонтанный недифференцированный рост клеток раковой опухоли, который не подчиняется упорядочивающим принципам формирования организма. Соответственно столь же деструктивно спонтанность может отражаться на психическом, социальном и - о чем свидетельствуют экологические проблемы нашего времени - на экономическом уровне, если не учитываются ее последствия для других живых существ. Примером деструктивной спонтанности служат некоторые душевнобольные, зачастую располагающие высокой степенью спонтанности, но способные дать ей выход только в нерелевантных деструктивных вспышках агрессии или ином некреативном поведении. Также и детям ввиду отсутствия у них достаточных когнитивных способностей для установления значимых связей с действительностью, как правило, не удается креативно использовать свою высокую спонтанность.

Если человек подавляет свою спонтанность, на собственном опыте изведав ее деструктивный потенциал, то это будет грозить ему оскудением и застоем всей его жизни и личности.(...) Блокированная спонтанность, как считает Морено, вызывает неврозы креативности, то есть приводит к пассивности; такой человек, несмотря на высокий интеллект и особые способности, которыми он может обладать, не способен ни проявить, ни задействовать их. Высвобождение и одновременная интеграция спонтанности являются предпосылкой креативности. На человеческом уровне она выражается в творческой деятельности.

Действие является признаком всего живого, а также того, что называется материей. Во всем макро- и микрокосмосе бытие зиждется на действии, движении и деятельности. Действие, как космический феномен, тоже гораздо древнее человека. Если рассматривать его как способ человеческого поведения, оно древнее языка. Последний, несмотря на его огромное значение для умственного развития человека, является лишь логико-синтаксической формой объяснения; которая становится возможной только на более поздних стадиях детского развития. Доречевая жизнь ребенка отнюдь не выражается в ней удовлетворительным образом. Однако глубокие детские конфликты коренятся как раз в переживаниях первого периода жизни, в чувстве идентичности ребенка со своей первой психической вселенной, прежде всего с матерью как первым опытом межчеловеческих отношений. Этот самый ранний опыт находит свое неполное выражение лишь гораздо позже в языке матери. Посредством языка он передается только символически (Moreno, 1964).

Поэтому уже в молодые годы Морено, проявив себя как самобытный психиатр, поставил перед собой задачу найти метод, связавший бы тотальный опыт доречевых стадий развития с речью, которая в них формируется, но появляется позже. Уже тогда ему было ясно, что этот метод должен быть акциональным методом (Moreno, 1923). Он решил эту задачу, разработав психодраму.

В своих рассуждениях о креативности Морено также обращается прежде всего к жизненным реалиям космоса (Moreno, 1956). Креативность всегда отчетливо проявляется там, где спонтанность и действие базируются на уже имеющихся или вновь рождающихся принципах формирования. Важным примером является биологическое размножение. Спонтанно образовавшаяся комбинация генов в родительских половых клетках, слившихся при оплодотворении в одну клетку, становится главным формирующим принципом креативного - то есть релевантного данной форме или информационной системе - развития нового живого существа.

Если Морено рассматривает спонтанность в качестве "архикатализатора" (Moreno, 1954), то в креативности он видит "формирующую субстанцию" (Moreno, 1954), в креативном мировом процессе - причину и цель космического бытия. По мнению Морено, причина нашего духовного кризиса, возможно, состоит в том, что мы веками принимали в расчет Бога лишь после седьмого дня сотворения мира, так сказать, "Бога в его обустроенной форме", упустив из виду Создателя в его неисчерпаемой креативности. Об этом творческом статусе Бога Морено пишет: "Как бы парадоксально это ни звучало, но статус Бога гораздо более близок человечеству, подобно тому как мать ближе своему ребенку во время беременности, чем после отделения от него, потому что он не совершенное и недостижимое существо, которое мы себе представляли, а растущее, бродящее, активно формирующееся и, будучи несовершенным, стремящееся к совершенству и завершенности" (Moreno, 1947). Это и есть творческий мировой процесс, в который все мы включены.

Было бы недостаточно рассуждать об эфемерном творческом процессе и не учитывать его результат - продукты, "законсервированные" в физических, биологических и прочих законах. Их тоже Морено рассматривал привычным для себя способом, sub specie universe (с точки зрения вселенной - лат.): "В состоящей из одной только спонтанности и креативности вселенной Создатель так бы и остался навсегда только Создателем, не наполнив вселенную, как мы знаем, телами и существами. Если бы Бог - Создатель, Тао, Брахман, высшая ценность, как бы мы ни называли принцип первопричины, - решил не создавать "консервов", то универсальный процесс протекал бы иначе: как креативность без мира" (Moreno, 1956).

Однако мир существует; и даже человеческим творениям присуща определенная долговечность. Тому, что стихотворение или музыкальная композиция не исчезают раз и навсегда уже в момент своего возникновения, мы обязаны изобретению письменности и прочим "средствам консервации". "Законсервированные" продукты творческого акта характеризуют культуру и - что еще существеннее - стимулируют спонтанность новых и новых поколений. Морено подчеркивает важность креативногого круговорота, своеобразного "рециклического" процесса, в котором задействован продукт человеческой креативности - "культурные консервы". "В качестве конечного продукта творческого процесса сами по себе они не содержат уже ни спонтанности, ни креативности. Оживленные новыми поколениями, они тем не менее способны всколыхнуть новых людей и побудить их к собственной творческой деятельности" (Moreno, 1956).

Современный человек живет на низком уровне жизненной энергии. Хотя в общем он не слишком глубоко страдает, но при этом он столь же мало знает об истинно творческой жизни. Он превратился в тревожащийся автомат. Мир предлагает ему много возможностей для более богатой и счастливой жизни, он же бесцельно бродит, плохо понимая, чего он хочет, и еще хуже - как этого достичь. Он не чувствует возбуждения и пыла, отправляясь в приключение жизни.

Он, по-видимому, полагает, что время веселья, удовольствия и роста - это детство и юность, и готов отвергнуть саму жизнь, достигнув "зрелости". Он совершает массу движений, но выражение его лица выдает отсутствие какого бы то ни было реального интереса к тому, что он делает. Он либо скучает, сохраняя каменное лицо, либо раздражается. Он, кажется, потерял всю свою спонтанность, потерял способность чувствовать и выражать себя непосредственно и творчески.

Он хорошо рассказывает о своих трудностях, но плохо с ними справляется. Он сводит свою жизнь к словесным и интеллектуальным упражнениям, он топит себя в море слов. Он подменяет саму жизнь психологическими и псевдопсихиатрическими ее объяснениями. Он тратит массу времени, чтобы восстановить прошлое или определить будущее. Его деятельность - выполнение скучных и утомительных обязанностей. Временами он даже не сознает того, что он в данный момент делает.

Эти утверждения могут показаться огульными, но пришло время, когда это необходимо высказать. За последние пятьдесят лет человек стал в гораздо большей степени понимать самого себя. Мы невероятно много узнали о физиологических и психологических механизмах, посредством которых мы поддерживаем свое равновесие под давлением постоянно изменяющихся условий жизни. Но в то же время мы не научились в равной степени радоваться себе, использовать свои знания в своих интересах, расширять и углублять свое ощущение жизни (aliveness) и роста.

Понимание человеческого поведения ради самого понимания - приятная интеллектуальная игра, приятный (или мучительный) способ убивания времени, но оно может не оказаться полезным для повседневных дел жизни. По-видимому, многое в невротической неудовлетворенности собой и нашим миром происходит из-за того, что, проглотив целиком многие термины и представления современной психологии и психиатрии мы не разжевали их, не попробовали на вкус, не попытались использовать наше словесное и интеллектуальное знание как силу, которой оно могло бы быть.

Напротив того, многие используют психологические представления в качестве рационализации, в качестве способа продлевания неудовлетворительного поведения. Мы оправдываем нынешние трудности прошлым опытом, мы купаемся в своих несчастьях. Мы используем свои знания о человеке как оправдание для социально-деструктивного или саморазрушительного поведения. Вырастая из детского "Я не могу с этим справиться", мы начинаем говорить "Я не могу с этим справиться, потому что... " - потому что мама отвергала меня в детстве, потому что я не умею обходиться со своим эдиповым комплексом, потому что я слишком интровертирован и пр.

Между тем психология и психиатрия не предназначались для того, чтобы оправдывать невротическое поведение, лишающее человека возможности жить, реализуя максимум своих способностей. Цель этих наук не просто в том, чтобы предложить объяснения поведения; они должны помочь нам обрести самопознание, удовлетворение и способность опираться на себя (self-support).(...)

Любой разумный подход к психологии, не прячущийся за профессиональным жаргоном, должен быть понятен интеллигентному заинтересованному читателю и должен основываться на фактах человеческого поведения. Если это не так, с этим подходом в принципе что-то не в порядке. В конце концов, психология имеет дело с наиболее интересным для человека предметом - с нами самими и с нашими ближними.

Понимание психологии и нас самих должно быть последовательным. Не умея понять себя, мы не можем понять, что мы делаем, не можем рассчитывать на решение своих проблем и должны отказаться от надежды жить удовлетворяющей нас жизнью. Однако понимание "себя" предполагает нечто большее, чем обычную работу ума. Оно требует также чувств и сенситивности.

Представленный здесь подход основывается на предпосылках, которые нельзя называть ни смутными, ни безосновательными. Напротив, это преимущественно предположения здравого смысла, легко подтверждаемые опытом. Фактически они лежат в основе большей части современной психологии, хотя часто их формулируют в сложных терминах (...). Если мы выразим эти предпосылки явно и просто, мы получим возможность использовать их в качестве меры основательности и полезности наших представлений, что позволит нам предпринимать исследования с удовольствием и с пользой.

Первую предпосылку мы введем посредством иллюстрации. Мы сказали, что предлагаемый подход во многих отношениях нов. (...) Новы здесь в основном не отдельные фрагменты, из которых должна состоять теория; уникальность, дающая нам право претендовать на внимание читателя, придает подходу способ их использования и организации.

В этом последнем предложении выявлена первая основная предпосылка нашего подхода, состоящая в том, что факты, восприятия, поведение или феномены приобретают свою специфику и определенное значение благодаря своей специфической организации.

Эти представления первоначально разрабатывались группой немецких психологов, работавших в области восприятия. Они показали, что человек не воспринимает отдельные, не связанные между собой элементы, а организует их в процессе восприятия в значимое целое. Например, человек, который входит в комнату, где находятся другие люди, воспринимает не передвигающиеся пятна цвета, и даже не лица и тела по отдельности; он воспринимает комнату и находящихся в ней людей как некоторое единство, в котором один из элементов, выбранный из многих других, выделяется, в то время как остальные составляют фон. Выбор определенного элемента среди других определяется многими факторами, совокупность которых может быть объединена общим термином "интерес". Пока длится определенный интерес, все целое представляется осмысленно организованным. Лишь если интерес полностью отсутствует, восприятие перестает быть целостным и комната распадается на множество несвязанных объектов.

Рассмотрим, как этот принцип может действовать в простой ситуации. Предположим, что комната, о которой идет речь, - гостиная во время вечеринки. Большая часть гостей уже пришла, остальные постепенно собираются. Входит хронический алкоголик, жаждущий выпивки. Для него другие гости, а также стулья, диван, картины на стенах - все это несущественно, это фон. Он направляется к бару; из всех объектов в комнате именно бар является для него фигурой.

Входит другая гостья; она - художница, и хозяйка квартиры недавно купила ее картину. Ее прежде всего интересует, где и как висит эта картина; ее она выбирает среди всех прочих объектов в комнате. Ее, как и алкоголика, могут совершенно не интересовать люди в комнате, она направляется к своей картине как стремящийся домой голубь.

А вот молодой человек, который пришел на вечеринку, чтобы встретиться со своей нынешней подружкой. Он оглядывает собравшихся, разыскивая ее, и, когда находит, она становится для него фигурой, а все остальное - фоном.

Для гостя, который переходит от одной группы к другой, с дивана на софу, от хозяйки к коробке с сигаретами, гостиная оказывается совершенно разной в разные моменты. Когда он участвует в разговоре в определенном кружке гостей, этот кружок и этот разговор являются для него фигурой: Когда он, постояв, чувствует себя уставшим и хочет сесть, фигурой становится свободное место на диване. По мере перемен его интереса меняется его восприятие комнаты, людей и объектов в ней, и даже самого себя. Фигура и фон меняются местами; они не остаются столь постоянными, как у того юноши, который весь вечер прикован к своей возлюбленной.

Но вот приходит новый гость. Он, как многие из нас на вечеринках, вообще не хотел сюда идти, и у него здесь нет никаких действительных интересов. Для него вся сцена остается неорганизованной и бессмысленной, пока не произойдет чего-нибудь, что привлечет его внимание и интерес.

Психологическая школа, основывающаяся на подобных наблюдениях, называется "гештальтпсихологией". "Гештальт" - немецкое слово, для которого трудно найти точный эквивалент. Гештальт - это паттерн, конфигурация, определенная форма организации индивидуальных частей, которая создает целостность. Основная предпосылка гештальтпсихологии состоит в том, что человеческая природа организована в виде паттернов или целостностей, и только таким образом может быть воспринята и понята.

Наша следующая предпосылка состоит в том, что жизнь и поведение управляются процессом, который в науке называется гомеостазом, а проще - приспособлением или адаптацией. Гомеостаз - это процесс, посредством которого организм поддерживает свое равновесие и, соответственно, здоровое состояние в изменяющихся условиях. Иными словами, гомеостаз - это процесс удовлетворения организмом своих потребностей. Поскольку потребности эти многочисленны и каждая из них угрожает равновесию организма, гомеостатический процесс продолжается непрерывно. Вся жизнь характеризуется этой постоянной игрой равновесия и неравновесия в организме.

Если гомеостатический процесс до некоторой степени нарушается, так что организм слишком долго остается в состоянии неравновесия, - это значит, что он болен. Если процесс гомеостаза терпит полную неудачу,- организм умирает.

Вот несколько поясняющих это примеров. Функционирование человеческого организма требует поддержания в определенных рамках содержания сахара в крови. Если содержание сахара падает ниже уровня нормы, соответствующие железы выделяют адреналин, который заставляет печень превратить в сахар запасы гликогена; сахар попадает в кровь, и уровень его содержания в крови повышается. Все это происходит чисто физиологически, организм этого не сознает. Но падение уровня сахара в крови производит и другой эффект: оно сопровождается ощущением голода. Организм восстанавливает свое равновесие, удовлетворяя эту потребность посредством еды. Пища переваривается, определенное ее количество превращается в сахар, который сохраняется в крови. Таким образом, в том, что касается еды, гомеостатический процесс требует сознавания и определенных произвольных действий со стороны организма.

Когда уровень сахара поднимается выше нормы, поджелудочная железа выделяет больше инсулина, что заставляет печень уменьшить количество сахара. В этом также помогают почки: сахар выходит с мочой. Этот процесс, как и ранее описанный, является чисто физиологическим. Но содержание сахара в крови может быть уменьшено и произвольным образом, в результате сознавания и соответствующего действия. Хронические трудности гомеостатического процесса, проявляющиеся в постоянно преувеличенном количестве сахара в крови, в медицине называются диабетом. Организм диабетика не может управлять собственным процессом. Однако пациент может осуществлять контроль, искусственно увеличивая количество инсулина, то есть принимая его в виде таблетки, что понижает уровень сахара до нормы.

Возьмем другой пример. Здоровье организма требует, чтобы количество воды в крови также поддерживалось в определенных пределах. Если оно падает ниже этого уровня, уменьшается потение, слюноотделение и мочеиспускание, и ткани тела передают часть содержащейся в них жидкости в систему кровообращения. Тело в такие периоды сохраняет воду. Это физиологическая сторона процесса. Но когда количество воды в крови становится слишком малым, индивид чувствует жажду и предпринимает возможные для него действия, чтобы поддержать необходимое равновесие: он выпивает некоторое количество жидкости. Если количество воды в крови слишком велико, происходят противоположные процессы, так же как и в случае увеличения количества сахара.

Проще можно сказать об этом так: в терминах физиологии потеря воды в крови называется дегидрацией; химически это может быть выражено как потеря определенного количества единиц Н2О; сенсорно это ощущается как жажда, симптомы которой состоят в сухости рта и беспокойстве; психологически это переживается как желание пить.

Таким образом, мы можем назвать гомеостатический процесс процессом саморегуляции, посредством которого организм взаимодействует со своей средой. Хотя приведенные примеры содержат сложную деятельность организма, это простейшие и элементарнейшие функции, служащие выживанию индивида и, благодаря этому, вида в целом. Необходимость поддерживать количество сахара и воды в крови в определенных пределах жизненно необходима для каждого животного организма.

Но есть и другие потребности, не столь критически связанные с вопросами жизни и смерти, в которых также действует процесс гомеостаза. Человек лучше видит двумя глазами, чем одним. Но если один глаз болен или разрушен, человек может продолжать жить. И хотя теперь это не двуглазый, а одноглазый организм, он скоро научается эффективно функционировать в этой ситуации, удовлетворяя свои потребности путем соответствующего приспособления.

Организм имеет потребности в психологических контактах, так же как и в физиологических; они ощущаются каждый раз, когда нарушается психологическое равновесие, так же как физиологические потребности ощущаются, когда нарушается физиологическое равновесие. Психологические потребности удовлетворяются посредством психологической стороны гомеостатического процесса.

Нужно, однако, ясно понимать, что психологические процессы не могут быть отделены от физиологических; каждый из них содержит элементы другого. Потребности, которые по своей природе являются прежде всего психологическими, и гомеостатические приспособительные механизмы, посредством которых они удовлетворяются, составляют часть предмета психологии.

Люди имеют тысячи потребностей на чисто физиологическом уровне и тысячи потребностей на социальном. Чем в большей степени они представляются нам существенными для выживания, чем больше мы с ними отождествляемся, тем с большей интенсивностью мы направляем нашу деятельность на их удовлетворение.

(...) Замечая определенные общие побуждения, характерные для всех живых созданий, теоретики постулировали "инстинкты" как силы, направляющие жизненные процессы, и описали невроз как подавление этих инстинктов. Мак-Дауголл представил список из четырнадцати инстинктов. Фрейд считал, что наиболее фундаментальными и важными являются Эрос (секс или жизнь) и Танатос (смерть). Но если мы рассмотрим все возможные нарушения органического равновесия, мы обнаружим тысячи различных по интенсивности инстинктов.

(...) Можно согласиться с тем, что потребность действует как принудительная сила во всех живых созданиях, проявляясь в двух существенных тенденциях: тенденции выживания в качестве индивида и вида, и тенденции развития. Это фиксированные цели. Но способы, которыми они удовлетворяются, различны в различных ситуациях, для, различных видов и для различных индивидов.

Если выживанию нации угрожает война, граждане берутся за оружие. Если выживанию индивида угрожает низкий уровень сахара в крови, он ищет пищу. Шехерезаде угрожал смертью султан, и во избежание этой перспективы она в течение тысячи и одной ночи рассказывала ему сказки. Должны ли мы считать, что она обладала "сказкорассказывательным" инстинктом?

По-видимому теория инстинктов смешивает потребности с их симптомами и со средствами, используемыми для их удовлетворения, и из этой путаницы возникает представление о подавлении (repression) инстинкта.

Инстинкты (если они существуют) не могут подавляться, они вне досягаемости нашего сознавания (awareness) и таким образом - вне досягаемости произвольных действий. Мы, например, не можем "подавить" потребность в выживании; но мы можем вмешиваться, - и делаем это, - в ее симптомы и признаки. Это делается посредством прерывания текущего процесса, посредством препятствования самому себе в выполнении того действия, которое соответствует потребности.

Но что происходит, если несколько потребностей (или, если хотите, инстинктов) возникают одновременно? Здоровый организм, по-видимому, действует по принципу иерархии ценностей. Поскольку он не способен подобающим образом делать более одной вещи одновременно, он обращается к доминирующей потребности выживания прежде, чем к какой-либо иной. Он действует по принципу "сначала самое важное" (first things first).

Однажды в Африке я наблюдал группу оленей, пасущихся в сотне ярдов от спящих львов. Когда один из львов проснулся и зарычал от голода, олени мгновенно умчались. Представьте на минутку себя в шкуре оленя, предположите, что вы мчитесь, спасая свою жизнь. Через некоторое время вы начнете задыхаться, и тогда вам придется замедлить свой бег или вообще остановиться, пока вы не передохнете; в этот момент потребность в дыхании более важна, является более существенной потребностью, чем бег, так же как ранее потребность убежать была важнее потребности в еде.

Формулируя этот принцип в терминах гештальтпсихологии, мы можем сказать, что в каждый момент доминирующая потребность организма выходит на передний план в качестве фигуры, а остальные, по крайней мере временно, отступают на задний план. Фигура - это та потребность, которая наиболее остро требует удовлетворения; она может быть, как в нашем примере, потребностью сохранить саму свою жизнь; в менее острых ситуациях она может быть физиологической или психологической потребностью.

Мать, например, нуждается в том, чтобы ее ребенок был удовлетворен и счастлив; дискомфорт ребенка создает дискомфорт для матери. Мать маленького ребенка может спокойно спать под звуки уличного шума или грозы, но сразу же проснется, если ее ребенок заплачет в соседней комнате.

Чтобы человек мог удовлетворить свою потребность, завершив тем самым гештальт, и перейти к другим делам, ему необходимо сознавать свои потребности и уметь обращаться с собой и со своей средой, потому что даже чисто физиологические потребности могут удовлетворяться лишь во взаимодействии; организма и среды.

Чтобы приготовить бульон из цыпленка, нужно убить цыпленка. Хотя для цыпленка это и не лучший способ самоактуализации, но зато жертва делает его полезным. Долить воды, положить лук, зелень, специи, - и вы получаете нечто, готовое для оказания "необходимой помощи". Накормить куриным бульоном - это ли не "помощь" другому, это ли не способ что-то для него сделать, чтобы он лучше себя почувствовал?

Нечто шарообразное, губчатое - вроде бессознательного, не правда ли? На девять десятых погружено в жидкость. Пока незадачливый гурман распробует блюдо, суп вокруг подводного шара остывает, и, как умирающая субмарина, он выбрасывает из себя пленку жира. ВНИМАНИЕ: куриный бульон может быть столь же смертелен для реципиента, как для пожертвовавшего собой цыпленка. Но есть противоядие от того, чтобы закружиться с отрезанной головой (примеч 1.).

Многие психотерапевты считают себя профессиональными "помощниками" и устанавливают "отношения, несущие помощь". Осторожно! Такие люди опасны! Если "помощь" удается, она убивает человеческое в пациентах, препятствуя их развитию. Она тем более коварна, что как правило эти терапевты- хотят противоположного. Они хотят для пациента роста, жизни, бытия, - и лишают его всего этого своей "помощью". Различие между действительной поддержкой и "помощью" вполне ясно: делая для другого то, что он может сделать для себя сам, мы гарантируем, что он никогда не узнает о возможности стоять на собственных ногах.

Трудность в том, чтобы решить, способен ли человек сам сделать для себя нечто или быть собой. Это зависит от ваших представлений о людях и, возможно, от вашей собственной потребности быть "полезным" и "оказывать помощь". Если вы попались на удочку и думаете, что человек так беспомощен и немощен, как притворяется, - вы будете "помогать".

Одна из основных целей гештальттерапии - научить человека опираться на себя, а не на окружающих. В этой связи Перлз говорит о терапевтическом "тупике". Обычно люди в таком состоянии переживают смятение, беспомощность и пустоту. Их привычные попытки вымогать поддержку окружающих, плача, требуя и умоляя, притворяясь слепо-немыми и глухо-ничего-не-понимающими или душевнобольными, - не работают. Если терапевт (или кто-нибудь еще) поддается манипуляции, стараясь оказать "помощь" - он успешно сохраняет инфантильность клиента. Чтобы начать внутренний рост пациент должен сам проделать "грязную работу". В поэтическом настроении Перлз говорил, что суть гештальттерапии в том, чтобы посредством фрустрации дать пациенту возможность обнаружить, что он сам может "пришпорить своего осла".

Перлз иллюстрирует эту мысль следующими рассуждением. Зародыш в утробе целиком зависит от поддержки среды: питание, тепло и кислород обеспечиваются матерью. При рождении ребенок 'попадает в первый "тупик": либо он воспользуется возможностью самостоятельно дышать, либо умрет. Развиваясь, новорожденный учится со все большим успехом ползать на своих четырех. Стоять он сначала не умеет. Через некоторое время - если ему не мешают - он встает автоматически. Но попробуйте носить ребенка все время на руках, и он никогда уже не сможет стоять на своих ногах. В западной культуре матери стараются "помогать", поэтому их дети научаются ходить в среднем на год позже, чем в некоторых других культурах, где детям разрешается экспериментировать, ошибаться, расти - то есть быть.

Дети, которые получают требуемое от других посредством крика, не начинают учиться говорить. Пока кто-то им "помогает", т. е. берет на себя ответственность за сообщение их потребностей миру, речь им не нужна. Но в обычном случае ребенок, который поначалу кричит и плачет, должен научиться говорить - или умереть.

Никто не может обойтись без внешней помощи, и мне нелегко представить себе человека, который захотел бы этого. Но есть большая разница между тем, чтобы получить от окружающих то, чего я не могу сделать для себя сам, и тем, чтобы заставить их делать то, что я и сам могу сделать. Большинство из нас в той или иной степени подвержено иллюзии " я не могу ". Как правило это значит "мне не хочется". Мне не хочется рисковать. Просить окружающих о помощи и поддержке, когда я могу обойтись своими силами - это тоже риск. Принять на себя ответственность за просьбу о помощи - это не то, что манипулировать другими, заставляя их поверить, что я "не могу сделать чего-то сам. Но даже манипуляция может быть проявлением самостоятельности, если я сознаю, что манипулирую: в таком случае у меня есть выбор, я могу поступить так - или иначе. Я остаюсь собой, я жертвую своей автономией лишь в той мере, в какой сам этого хочу.

Люди, которые приходят на терапию, хотят чего-то. Часто они хотят "помощи"; они хотят от терапии, чтобы она изменила последствия их поведения, без необходимости менять само поведение. Они говорят, что, поев острой пищи, испытывают изжогу. "Не можете ли вы что-нибудь сделать с этой изжогой, - говорят они, - ведь я уверен, что не могу отказаться от острой пищи. Избавьте меня от изжоги, или по крайней мере помогите мне выяснить, почему, стоит мне поесть острого, у меня начинается изжога". - Они находятся под властью иллюзии, что единственный способ изменить то, что они делают, - это выяснить, почему они это делают.

Отговорки различны. "Бессознательное" хотя и начинает терять популярность, все же собирает наибольший урожай. Всегда в ходу родители, а также мужья, жены, социальные и экономические системы, мировая ситуация и, наконец, "человек супа". До тех пор, пока они перекладывают ответственность за свое поведение на кого-то или на что-то другое, они остаются бессильными. Точнее говоря, они отдают свою человеческую автономию, свою способность действовать другому человеку, или понятию. Их скрытое требование к терапии таково : "Попробуйте-ка с этим справиться!" Терапевта, если он не заметит или согласится, натравливают на "поток бессознательного" или что-нибудь в этом роде, а манипулирующий таким образом пациент в это время облизывается на куриный бульон. Попробуйте не подать суп вовремя; если "помощь" не подоспела, а пациент еще не обнаружил своей способности варить суп самостоятельно, он оказывается в "тупике". Если терапевт успешно фрустрирует попытки пациента им манипулировать, то этот тупик может быть чреват развитием. Если же терапевт полон желания "помочь", он укрепляет пациента в его ощущении -собственной беспомощности: остывший суп покрывается пленкой ядовитого жира.

Даже если пациенту удается прорваться сквозь собственные сети, как часто случается в encounter-группах, сензитив-группах, нуд-группах, нарко-группах, марафонах и пр., он обычно сталкивается с большими трудностями в том, чтобы использовать это в своей повседневной жизни, поскольку свою "свободу быть" он получил от ситуации, от группы, от лидера, от наркотиков или от усталости, Куриный бульон имеет много разновидностей (примеч. 2).

Наиболее распространенный способ избегать стояния на собственных ногах - поиск причин. Симкин называет это словами песенки "Почему же карусель все кружится" (надеюсь, вы все помните мотив). Пациент вспрыгивает на диск и разыгрывает все тридцать два такта "Ну почему, почему, почему?" Найдя причину, он спрыгивает и обнаруживает, что ничего не изменилось. Он снова влезает на свою деревянную лошадку, старается попасть своим "почему" в медное колечко, тратит еще больше времени, усилий и денег, так что на сей раз его "причины" достигают статуса "инсайта". Слезая с лошадки и держа медное колечко в руке, он опять обнаруживает, что ничего не изменилось. Есть люди, которые проводят на этой терапевтической карусели пять, десять, двадцать лет. Многие, сойдя с аттракциона, поют уже другую песенку, начало которой звучит примерно так: "Ну вот, теперь я знаю, почему я так несчастна". Если им позволить, они с удовольствием будут выкладывать свои инсайты бесконечно. Как будто цель терапии - выяснить "почему". Я считаю, что цель терапии - изменить поведение или переживания, или и то и другое. Поведение уже вызвано чем-то; знание причин не имеет ничего общего с изменением.

Терапевты часто "помогают" пациентам уйти от самостоятельности, внешне отрицая, что у них (терапевтов) есть проекты и ответы, которых пациенты просят (сами терапевты в это, конечно, не верят). Терапевт "помогает" пациенту разбираться в содержании его проблем, манипулируя им таким образом, чтобы тот наконец обнаружил для себя то, что терапевт знал с самого начала. Даже если согласиться, что терапевт более подготовлен к принятию решений, чем пациент (для меня это сомнительно), то после такой "помощи" пациент окажется в худшем положении, чем до терапии: если ему это "помогло", то тем хуже для него. Слова песенки, которую поют его проблемы, меняются с течением месяцев и лет, но мелодия тянется все та же. Процесс, - то есть поведение, посредством которого он не дает себе жить более полно, - продолжается, пока он возится с "содержанием проблемы", не обращая внимания на сам процесс. Он обвиняет родителей, что они сделали его слабым и неуверенным в себе; но беда в том, что при этом он перекладывает на них ответственность за то, что ОН сейчас ведет себя определенным образом. Почему он так делает - неважно для изменения, и выяснение этого "почему" гарантирует, что все останется на своих местах: конечно же, он "слаб и неуверен в себе". Только когда он начнет сознавать, что это ОН о6виняет родителей в том, что он сейчас таков, каков он есть, у него появится шанс развиваться. Когда он обнаружит свою "ответственность" (то есть способность отвечать), он окажется в мире возможностей, выбора и свободы. Пока он обвиняет других, он остается бессильным.

Приготовление куриного бульона - древнее, тонкое искусство, со множеством вариаций. Впрочем, одно остается неизменным: чтобы приготовить суп из цыпленка, надо убить цыпленка.

(переводчика М. Папуша): Эта замечательно "расфокусированная" метафора (кому "помогает" цыпленок? кто ест бульон? и кому, наконец, отрезали голову, чтобы получился симкинский мячик, плавающий в собственном бульоне-среде, отвергая злокозненное "бессознательное"?) основана, среди прочего, на игре слов: to help oneself - подкрепиться, то есть поесть, наряду с более обычным to help - помочь. [вернуться]

(автора). Я никоим образом не хочу сказать что-либо плохое по поводу различного рода групп. Я полагаю, что они играют крине важную роль в обеспечении человеческого развития, поскольку дают почувствовать возможности. Но этого недостаточно, это только начало, дальнейшая работа состоит в том, чтобы обнаружить, каким образом (только не "почему"!) человек не дает себе пользоваться возможностями. [вернуться]

Прочь от фасадов

Сначала я наблюдаю, что у клиента имеется тенденция с неуверенностью и страхом двигаться прочь от "Я", которым он на самом деле не является. Другими словами, хотя он, может быть, и не осознает, куда движется, он уходит от чего-то, начиная определять, что он есть, хотя бы в виде отрицания.

Сначала это может выражаться просто в страхе предстать перед другими тем, кто ты есть. Так, один 18-летний юноша говорит <...>: "Я знаю, я не такой бедовый, и я боюсь, что это будет обнаружено. Вот почему я делаю это... Когда-нибудь они обнаружат, что я не такой бедовый. Я стараюсь, чтобы этот день настал как можно позже... Если вы знаете меня, как я знаю себя... (Пауза.) Я не собираюсь говорить вам, что я на самом деле думаю о том, что я за человек. Только в этом я не хочу сотрудничать, вот что... Если вы узнаете, что я о себе думаю, это не поможет вашему мнению обо мне".

Ясно, что самовыражение этого страха есть часть становления самим собой. Вместо того чтобы просто быть фасадом, как будто этот фасад - он сам, он подходит ближе к тому, чтобы быть самим собой, а именно к тому, что он испуган и прячется за маской, потому что считает себя слишком ужасным, чтобы его видели другие.

Прочь от "должен"

Другая тенденция такого же рода кажется очевидной, когда клиент уходит от подчиняющего его образа того, кем он "должен быть". Некоторые индивиды с "помощью" родителей так глубоко впитали в себя понятие "Я должен быть хорошим" или "Мне следует быть хорошим", что только благодаря огромной внутренней борьбе они уходят от этой цели. Так, одна молодая женщина, описывая свои неудовлетворительные отношения с отцом, сначала рассказывает, как она жаждала его любви: "Я думаю, что из всех чувств, связанных с моим отцом, у меня на самом деле было огромное желание иметь с ним хорошие отношения... Мне так хотелось, чтобы он заботился обо мне, но, кажется, я не получила того, чего хотела". Она всегда чувствовала, что должна выполнять все его требования и оправдывать его надежды, а это было "чересчур". "Потому что, как только я выполню одно, появляется и другое, и третье, и четвертое, и так далее - и на самом деле я никогда их не выполняю. Это - бесконечные требования". Она чувствует. что похожа на свою мать, которая была покорной и угодливой, все время стараясь удовлетворить его требования. "А на самом деле я не хотела быть такой. Я считаю, ничего хорошего в этом нет, но тем не менее я думаю, у меня было такое представление, что именно такой нужно быть, если хочешь, чтобы тебя любили и были о тебе высокого мнения. Но кто бы захотел любить такую невыразительную личность?" Консультант ответил: "Кто, действительно, будет любить коврик у входной двери, о который вытирают ноги?" Она продолжала: "По крайней мере я не хотела бы нравиться человеку, который любил бы коврик у дверей".

Таким образом, хотя эти слова ничего не говорят о ее "Я", к которому она, возможно, движется, усталость и презрение в ее голосе, ее утверждение делают для нас ясным, что она уходит от "Я", которое должно быть хорошим, которое должно быть покорным.

Довольно любопытно, что многие индивиды обнаруживают, что были вынуждены считать себя плохими, и именно от этого представления о себе, по их мнению, они уходят. Это движение очень ясно видно у одного молодого человека: "Я не знаю, откуда у меня появилось это представление, что стыдиться себя - это значит чувствовать себя подходящим образом. Я именно должен был стыдиться себя... Существовал мир, где стыдиться себя было наилучшим способом чувствовать себя... Если ты - кто-то, кого очень не одобряют, то, по-моему, единственный способ иметь какое-нибудь самоуважение - это стыдиться того, чего в тебе не одобряют...

Но сейчас я твердо отказываюсь делать что-нибудь, исходя из прежней точки зрения... Как будто я убежден, что кто-то сказал: "Ты должен жить, стыдясь себя, - пусть будет так!" И я долго соглашался с этим и говорил: "Да, это я!" А сейчас я восстаю против этого кого-то и говорю: "Мне безразлично, что вы говорите. Я не собираюсь стыдиться себя". Очевидно, что он отходит от представления о себе как о чем-то постыдном и плохом.

Прочь от соответствия ожиданиям

Многие клиенты обнаруживают, что отдаляются от соответствия тому идеалу, который выдвигает данная культура. Как убедительно доказал Уайт в своей недавней работе, на человека оказывается огромное давление, чтобы он приобрел качества "человека организации". То есть человеку следует быть полноценным членом группы, подчинив свою индивидуальность групповым нуждам, следует избавиться от "острых углов", научившись ладить с такими же людьми без "острых углов".

В недавно законченном исследовании ценностей американских студентов Джейкоб так обобщает свои данные: "Основное воздействие высшего образования на ценности студентов заключается в том, чтобы обеспечить общее принятие стандартов и качеств, присущих американским выпускникам колледжа. Воздействие опыта жизни в колледже заключается в социализации индивида, в оттачивании, полировке и придании такой формы его ценностям, чтобы он мог спокойно пополнить ряды выпускников американских колледжей". <...>

Прочь от угождения другим

Я обнаруживаю, что многие люди сформировали себя, стараясь угодить другим, но, опять становясь свободными, отходили от прежнего состояния. Так, к концу курса психотерапии один специалист пишет, оглядываясь назад на процесс, через который он прошел: "Наконец я почувствовал, что просто должен был начать делать то, что хотел делать, а не то, что, я думал, мне следует делать, и не зависеть от того, что, по мнению других людей, я должен делать. Это полностью изменило всю мою жизнь. Я всегда чувствовал, что должен делать что-то, потому что этого от меня ожидали или потому что это могло заставить людей любить меня. К черту все это! С сегодняшнего дня я думаю, что буду только самим собой - бедным или богатым, хорошим или плохим, рациональным или иррациональным, логичным или нелогичным, известным или неизвестным. Поэтому благодарю вас за то, что вы помогли мне вновь открыть шекспировское: "Будь верен самому себе".

К управлению своей жизнью и поведением

Но с какими положительными качествами связан опыт <...>? Я постараюсь описать многие направления, в которых они [клиенты] движутся.

Прежде всего, эти клиенты движутся к тому, чтобы быть независимыми. Под этим я подразумеваю, что постепенно клиент приближается к таким целям, к которым он хочет идти. Он начинает отвечать за свои поступки. Он решает, какие действия и линии поведения для него значимы, а какие - нет. Я думаю, что это стремление к руководству собой достаточно показано в ранее приведенных примерах.

Я не хотел бы создать представление о том, что мои клиенты двигались в этом направлении уверенно и радостно. Конечно, нет. Свобода быть собой - свобода с пугающей ответственностью, и человек движется по направлению к ней осторожно, со страхом, сначала без всякой уверенности в себе.

И также я не хотел бы создать впечатление, что человек всегда делает разумный выбор. Ответственно управлять собой - значит выбирать, а затем учиться на последствиях своего выбора. Поэтому клиенты находят этот опыт не только отрезвляющим, но и захватывающим. Как говорил один клиент: "Я чувствую себя испуганным, уязвимым, отрезанным от всякой помощи, но я также чувствую, как во мне поднимается какая-то мощь, сила". Это обычная реакция, возникающая, когда клиент берет в свои руки управление своей жизнью и поведением.

Движение к процессу

Второе наблюдение выразить трудно, потому что нелегко найти подходящие слова для его описания. Кажется, что клиенты движутся к тому, чтобы более открыто сделать свое бытие процессом, текучестью, изменчивостью. Их не беспокоит, если они обнаруживают, что изменяются каждый день, что у них разные чувства по отношению к какому-либо опыту или человеку; они в большей степени довольны своим пребыванием в этом текущем потоке. Кажется, исчезает стремление к завершениям и конечным состояниям.

<...> Я не могу не вспомнить, как Кьеркегор описывает индивида, который действительно существует: "Существующий человек постоянно находится .в процессе становления... и его мышление действует на языке процесса... У [него]... это как у писателя с его стилем, так как стиль есть только у того, у кого нет ничего застывшего, но кто "движет водами языка" каждый раз, когда начинает писать; так что самое обычное выражение обладает для него свежестью только что родившегося". Я думаю, что эти строки прекрасно уловили направление, в котором движутся клиенты, - скорее быть процессом зарождающихся возможностей, чем превратиться в какую-то застывшую цель.

К сложности бытия

Это также связано со сложностью процесса. Возможно, здесь поможет пример. Один из наших консультантов, которому психотерапия очень помогла, недавно пришел ко мне, чтобы обсудить свои отношения с очень трудным клиентом с расстроенной психикой. Меня заинтересовало то, что он только в очень малой степени хотел обсуждать клиента. Больше всего он хотел быть уверенным в том, что ясно осознает всю сложность собственных чувств в отношениях с клиентом - его теплые чувства к нему, периодическую фрустрацию и раздраженность, его благожелательное отношение к благосостоянию клиента, некоторый страх, что клиент может стать психопатичным, его беспокойство о том, что подумают другие, если дело обернется не лучшим образом. Я понял, что в общем его отношение было таково, что если он мог бы совершенно открыто и ясно являть собой все свои сложные, изменяющиеся и иногда противоречивые чувства в отношениях с клиентом, то все было бы хорошо.

Если, однако, он только частично являл эти чувства, а частично был фасадом или защитной реакцией, то он был уверен, что хороших отношений с клиентом не будет. Я нахожу, что это желание быть полностью всем в данный момент - всем богатством и сложностью, ничего не прятать от себя и не страшиться в себе, - это обычное желание тех терапистов, у кого, как мне кажется, большое продвижение в психотерапии. Нет нужды говорить, что это трудная и недостижимая цель. Однако одно из наиболее ясных стремлений, наблюдаемых у клиентов, - это движение к тому, чтобы стать всей сложностью своего изменяющегося "Я" в каждый значимый момент.

К открытости опыту

"Быть тем, кто ты действительно есть", связано и с другими качествами. Одно из них, которое уже, возможно, подразумевалось, заключается в том, что индивид движется к открытому, дружескому, близкому отношению к своему собственному опыту. Это бывает нелегко. Часто, как только клиент почувствует что-то новое в себе, он вначале это отвергает. Только в том случае, если он переживает эту отвергнутую ранее сторону себя в атмосфере принятия, он может предварительно принять ее как часть себя. Как говорил один клиент, будучи в шоке после переживания себя как "зависимого маленького мальчика": "Это чувство, которое я никогда раньше ясно не ощущал, - я никогда не был таким!" Он не может вынести этот опыт своих детских чувств. Но постепенно он начинает принимать и включать их как часть своего "Я", то есть начинает жить рядом с чувствами и в них, когда он их испытывает.

<...> Постепенно клиенты узнают, что переживание - это друг, а не страшный враг. Так, помню, один клиент к концу курса психотерапии, раздумывая над каким-нибудь вопросом, обычно хватался за голову и говорил: "Что же я чувствую сейчас? Я хочу быть ближе к этому. Я хочу знать, что это". Затем обычно он спокойно и терпеливо ждал, пока не сможет ясно ощутить вкус тех чувств, которые у него возникали. Я часто понимаю, что клиент старается прислушаться к себе, услышать то, что передается его собственными физиологическими реакциями, уловить их смысл. Он уже больше не пугается своих открытий. Он начинает понимать, что его внутренние реакции и переживания, послания его чувств и внутренних органов, являются дружескими. Он уже скорее хочет быть ближе к внутренним источникам информации, чем закрыть их.

Маслоу в исследовании так называемого самоактуализующегося человека отмечает то же самое качество. Обсуждая таких людей, он говорит: "Их легкое вхождение в реальные чувства, похожее на принятие, существующее у животных или у ребенка, их непосредственность подразумевают важное осознание своих собственных импульсов, желаний, взглядов и вообще всех субъективных реакций".

Эта большая открытость происходящему внутри связана с подобной открытостью по отношению к опыту, полученному от внешнего мира. Кажется, что Маслоу говорит о моих клиентах, когда он пишет: "Люди с самоактуализацией обладают чудесной способностью снова и снова свежо и непосредственно переживать основные ценности жизни с чувством благоговейного страха, удовольствия, удивления и даже экстаза, несмотря на то что для других людей в этих случаях чувства давно уже утратили свою свежесть".

К принятию других

Открытость внутреннему и внешнему опыту в основном тесно связана с открытостью и принятием других людей. Как только клиент начинает двигаться к тому, чтобы быть способным принимать свой собственный опыт. он также начинает двигаться к принятию опыта других людей. Он ценит и принимает свой опыт и опыт других таким, каков он есть. Процитирую снова слова Маслоу относительно индивидов с самоактуализацией: "Мы не жалуемся на воду за то, что она мокрая, и на скалы - за то, что они твердые... Как ребенок смотрит на мир без критики широко раскрытыми и невинными глазами, просто отмечая и наблюдая, каково положение дел, не возражая и не требуя, чтобы оно было по-другому, так же и самоактуализующийся человек смотрит на природу человека в себе и других". Я думаю, что такое принимающее отношение ко всему, что существует, развивается в клиентах в процессе психотерапии.

К вере в свое "Я"

Следующее качество, которое я вижу в каждом клиенте, состоит в том, что он все больше ценит и доверяет процессу, которым сам является. Наблюдая за моими клиентами, я стал гораздо лучше понимать творческих людей. Эль Греко, посмотрев на одну из своих ранних работ, должно быть, осознал, что "хорошие художники так не пишут". Но он достаточно доверял своему собственному переживанию жизни, процессу своего чувствования, чтобы суметь продолжать выражать собственное уникальное восприятие мира. Вероятно, он мог бы сказать: "Хорошие художники так не пишут, но я пишу так". Или взять пример из другой области. Эрнест Хемингуэй, конечно, осознавал, что "хорошие писатели так не пишут".. Но к счастью, он стремился скорее к тому, чтобы быть Хемингуэем, быть самим собой, а не соответствовать чьему-то представлению о хорошем писателе. Кажется, и Эйнштейн проявлял необычную забывчивость относительно того факта, что хорошие физики не думают так, как он. Вместо того чтобы уйти из науки из-за недостаточного образования в области физики, он просто стремился стать Эйнштейном, думать по-своему, быть самим собой как можно глубже и искреннее. Такой феномен имел место не только у художников или гениев. Неоднократно я наблюдал, как мои клиенты, простые люди, становились более значительными и творческими в своей деятельности по мере того, как они все больше верили в процессы, происходящие внутри них, и осмеливались чувствовать свои собственные чувства, жить ценностями, которые они открыли в себе, а также выражать себя своим собственным, уникальным образом.

* * *

Я много раз спрашивал себя, как наши знания в области психотерапии применимы к человеческим отношениям в целом. В последние годы я много думал над этим вопросом и попытался разработать теорию межличностных отношений как часть более обширной теории психотерапии, центрированной на клиенте. В предлагаемой работе один из аспектов этой теории анализируется с нескольких позиций. В ней предпринята попытка рассмотреть глубинные закономерности, которые определяют, будут ли отношения способствовать росту, продуктивности, открытости, совершенствованию обоих индивидов или же они приведут к подавлению психического развития, вызовут защитную реакцию и блокировку у обоих партнеров.

Основополагающим для многих положений, которые я хочу изложить, является термин "соответствие". Это понятие было разработано для описания группы явлений, которые важны <...> во всех межличностных взаимодействиях. Я хотел бы попытаться дать его определение.

Конгруэнтность - термин, который мы используем для обозначения точного соответствия нашего опыта и его осознания. Он может быть расширен далее и обозначать соответствие опыта, осознания и общения. Возможно, самой простой иллюстрацией является ребенок. Если он ощущает голод на физиологическом и висцеральном уровне, то, вероятно, его осознание приходит в соответствие с этим ощущением и его общение также соответствует его внутреннему опыту. Он испытывает голод и дискомфорт, и это наблюдается на всех уровнях. В этот момент он как бы объединен и составляет целое в ощущении голода. С другой стороны, если он сыт и доволен, это чувство также представляет собой единство соответствия на висцеральном уровне, на уровне сознания и на уровне общения. Он всегда является одним единым существом, независимо от того, рассматриваем ли мы его опыт на висцеральном уровне, уровне его сознания или на уровне общения. Возможно, одна из причин того, что большинство людей столь отзывчивы по отношению к детям, состоит в том, что они так абсолютно искренни, едины или конгруэнтны. Если младенец проявляет любовь, гнев, презрение или страх, нам не приходит в голову сомневаться, что он испытывает на всех уровнях именно эти чувства. Он явно проявляет страх, или любовь, или что-либо еще.

Для иллюстрации несоответствия нам нужно обратиться к кому-нибудь, кто уже миновал стадию детства. В качестве наглядного примера возьмем человека, который испытывает гнев, участвуя в групповой дискуссии. Его лицо раскраснелось, в его тоне слышен гнев. он грозит оппоненту пальцем. Тем не менее, когда его приятель говорит: "Ладно, не стоит из-за этого сердиться", он отвечает с искренним удивлением: "А я и не сержусь! Меня вообще это не трогает. Я просто логично рассуждал". Остальные члены группы начинают смеяться, услышав это заявление.

Что же здесь происходит? Кажется, ясно, что на физиологическом уровне он испытывает гнев. Но это не совпадает с его осознанием. На уровне сознания он не испытывает гнев и также не сообщает об этом (поскольку он его не осознает). Существует реальное несоответствие между опытом и осознанием и между опытом и общением.

Следует также отметить, что в действительности передаваемая им информация двойственна и нечетка. По его словам, она состоит в изложении логики и фактов. По его тону и сопровождающим жестам она имеет совсем другой смысл: "Я сержусь на вас". Я думаю, что такая двойственность или противоречивость сообщения имеет место всегда, когда человек, который в данный момент неконгруэнтен, пытается вступить в общение.

Данный пример иллюстрирует еще один аспект концепции несоответствия. Сам индивид не может правильно судить о степени своей собственной конгруэнтности. Поэтому смех группы четко и единодушно свидетельствует о том, что человек испытывает гнев, независимо от того, думает ли он так сам или нет. Но в его собственном сознании это не соответствует истине. Другими словами, оказывается, что степень конгруэнтности в данный момент не может быть оценена самим индивидом. Мы можем научиться успешно измерять ее, принимая во внимание точку зрения других людей. Мы также многое сможем узнать о конгруэнтности, когда человек признает свою собственную неконгруэнтность в прошлом. Так, если бы человек, о котором шла речь в нашем примере, проходил курсы психотерапии, он смог бы расценить этот случай, находясь в принимающих безопасных отношениях во время психотерапевтического сеанса, таким образом: "Теперь я понимаю, что ужасно сердился на него, хотя тогда я думал, что не сержусь". Мы скажем, что он пришел к признанию того, что его защитная реакция в тот момент мешала ему осознать свой гнев.

Еще один пример раскроет другой аспект неконгруэнтности. Миссис Браун, которая едва сдерживала зевоту и все время смотрела на часы, прощаясь, говорит хозяйке: "Я прекрасно провела время. Это был чудесный вечер". Здесь неконгруэнтность имеет место не между опытом и осознанием. Миссис Браун хорошо осознает, что она скучала. Неконгруэнтность имеет место между осознанием и сообщением. Таким образом, можно отметить, что, когда существует несоответствие между опытом и осознанием, обычно говорят о защитной реакции, об отказе осознать что-то. Когда же несоответствие имеет место между осознанием и сообщением, то это расценивается как фальшь или лживость.

Понятие несоответствия имеет одно важное следствие, которое не вполне очевидно. Оно может быть сформулировано следующим образом. Если индивид в данный момент полностью конгруэнтен, то есть его физиологические ощущения точно осознаются, а его сообщение абсолютно соответствует его осознанию, тогда его сообщение не может содержать высказываний о внешних фактах. Если он конгруэнтен, то он никогда не скажет: "Этот камень твердый", "Он глуп", "Ты плохой" или "Она умна". Причина этого в том, что мы никогда не ощущаем такие "факты". Точное осознание ощущений всегда выражается как чувство, восприятие, значение с точки зрения кого-то. Я никогда не знаю, что он глуп, а вы плохи, Я могу только воспринимать вас, возможно, такими. Точно так же, строго говоря, я не знаю, что камень твердый, хотя я могу быть абсолютно уверен, что я ощущаю его твердым, когда падаю на него. (И даже в этом случае я могу допустить, что физик воспринимает его как проницаемую массу атомов и молекул, движущихся с огромной скоростью.) Если человек в высокой степени конгруэнтен, то ясно, что все его сообщения обязательно будут включены в контекст его личного восприятия. Это имеет важные последствия.

Однако отметим, что если человек всегда высказывается, исходя из контекста личного восприятия, это не обязательно подразумевает соответствие. Любая манера высказываться может быть использована в качестве защитной реакции. Таким образом, можно сказать, что будучи конгруэнтным человек в общении обязательно выражает свои чувства и ощущения как таковые, а не как факты, касающиеся другого человека или внешнего мира. Обратное, однако, не обязательно верно.

<...> Понятие конгруэнтности является довольно сложным и имеет ряд особенностей, приводящих к определенным следствиям. Ему не так легко дать операциональное определение, хотя некоторые исследования уже завершены, а другие продолжаются. Выдвигаются приближенные операциональные показатели того, что переживается, в отличие от того, что осознается. Мы верим, что возможны дальнейшие уточнения.

Завершая определение этого понятия на уровне здравого смысла, я хочу отметить, что все мы узнаем конгруэнтность или неконгруэнтность в людях, с которыми имеем дело. Общаясь с некоторыми людьми, мы понимаем, что в основном данный человек не только сознательно подразумевает именно то, что говорит, но и что его самые глубинные чувства соответствуют тому, о чем он говорит, будь то гнев, чувство соперничества, симпатия или стремление к сотрудничеству. Мы чувствуем, что "мы полностью понимаем его позицию". С другими людьми мы понимаем, что их слова - это только маска, фасад. Мы думаем о том, что же они чувствуют на самом деле. Мы думаем о том, знают ли они сами, что они чувствуют. Мы стараемся быть с такими людьми осмотрительными и осторожными.

Теперь очевидно, что разные люди различаются по степени конгруэнтности и что один и тот же человек может обладать разной степенью конгруэнтности в разное время в зависимости от того, что он испытывает, и от того, в состоянии ли он осознать свой опыт или он должен защитить себя от этого опыта.

Все, что я изложил выше <...>можно сформулировать это намного более лаконично в виде общего принципа. Ниже осуществляется такая попытка.

Допустим, что: а) существует минимальное желание двух людей установить контакт; в) есть способность и минимальное желание каждого из них принимать сообщения друг друга; и с) контакт длится некоторое время, тогда можно предположить, что верными будут следующие отношения.

Чем больше конгруэнтны опыт, его осознание и сообщение о нем одного индивида, тем в большей степени последующие отношения будут включать: тенденцию к взаимному общению со все увеличивающейся конгруэнтностью, тенденцию к более адекватному взаимному пониманию сообщений, улучшение психологической согласованности и действий обоих партнеров, взаимная удовлетворенность отношениями.

И наоборот, чем больше в общении неконгруэнтности, опыта и осознания, тем в большей степени последующие отношения будут включать: дальнейшее общение того же качества, нарушение точного понимания, ухудшение психологической согласованности и действий обоих партнеров, взаимную неудовлетворенность отношениями.

Возможно, этот общий закон может быть выражен более формализовано и точно, если принять во внимание, что именно восприятие того, кто принимает сообщение партнера коммуникации, является решающим. При этом этот закон-гипотеза может звучать следующим образом, допуская те же самые предварительные условия общения, такие, как желание поддерживать контакт и т. д.

Чем больше "А" воспринимает общение со стороны "В" как соответствие опыта, осознания и сообщения, тем больше последующее взаимодействие будет включать: /и т. п., как указывалось выше/.

Сформулированный таким образом, этот "закон" становится гипотезой, которую, вероятно, возможно подвергнуть проверке, поскольку восприятие "А" сообщения "В", должно быть, не слишком сложно измерить.

Очень осторожно я хотел бы высказаться об еще одной стороне этого сложного явления, стороне, которая часто свойственна психотерапевтическим и другим отношениям, хотя там она, возможно, менее заметна.

В реальных отношениях как клиент, так и терапист часто оказываются перед экзистенциальным выбором: "Рискну ли я проявить в общении всю степень конгруэнтности, которую я чувствую? Рискну ли я привести в соответствие мои ощущения и мое осознание этих ощущений с моим сообщением? Рискну ли я проявить себя в общении как я есть, или я должен проявить себя несколько иначе или совсем не так?" Острота этой проблемы усугубляется тем, что человек зачастую ясно предвидит возможность встретиться в межличностных отношениях с угрозой или отвержением. Передавать в сообщении свое полное осознание соответствующего опыта рискованно. Мне кажется, что от того, идут или не идут на этот риск, и зависит, становятся ли данные отношения все более и более взаимно психотерапевтическими или же они ведут к разобщению.

Иными словами, я не могу сделать выбор относительно конгруэнтности моего сознания моему опыту. Этот выбор зависит от наличия необходимости в защите, но это мною не осознается. Однако существует постоянный экзистенциальный выбор того, будет ли мое общение конгруэнтно действительно имеющемуся у меня осознанию опыта. И именно от этого выбора, происходящего в отношениях в данный момент, может зависеть ответ на вопрос о том, в каком направлении будут развиваться отношения, исходя из нашего гипотетического закона.

С точки зрения бихевиориста психология есть чисто объективная отрасль естественной науки. Ее теоретической целью является предсказание поведения и контроль за ним. Для бихевиориста интроспекция не составляет существенной части методов психологии, а ее данные не представляют научной ценности, поскольку они зависят от подготовленности исследователей в интерпретации этих данных в терминах сознания. Пытаясь получить универсальную схему ответа животного, бихевиорист не признает демаркационной линии между человеком и животными. Поведение человека со всеми его совершенствами и сложностью образует лишь часть схемы исследования бихевиориста.

Традиционно утверждалось, что психология — это наука о явлениях сознания. В качестве основных проблем выдвигалось, с одной стороны, расчленение сложных психических состояний (или процессов) на простые элементарные составляющие их, а с другой стороны, построение сложных состояний, когда даны элементарные составляющие. При этом мир физических объектов (стимулов, включая все, что может вызвать активность в рецепторе), которые составляют область естествознания, рассматривается только как средство для получения конечного результата. Этот конечный результат является продуктом духовных состояний, которые можно "рассматривать" или "наблюдать". Психологическим объектом наблюдения в случае эмоций, например, является само духовное состояние. Проблема эмоций, таким образом, сводится к определению числа и вида элементарных составляющих, их места, интенсивности, порядка, в котором они появляются, и т. п. Соответственно интроспекция есть par excellence (по преимуществу - лат.) метод, посредством которого можно манипулировать с духовными явлениями в целях их исследования. При таком подходе данные поведения (включая в обозначаемое этим термином все, что называют этим именем в сравнительной психологии) не представляют ценности per se (как таковые - лат). Они имеют значение только постольку, поскольку могут пролить свет на состояния сознания (или непосредственно на состояния сознания наблюдателя, или косвенно на состояния сознания экспериментатора). Такие данные должны, по крайней мере по аналогии или косвенно, принадлежать к области психологии.

Действительно, иногда находятся психологи, которые проявляют скептическое отношение даже к этим ссылкам по аналогии. Часто такой скептицизм проявляется в вопросе, который возникает перед исследователем, изучающим поведение: "Какое отношение к психологии человека имеет изучение животных?" Моя задача — рассмотреть этот вопрос. В своей собственной работе я интересовался этим вопросом и понял всю его важность, но я не мог обнаружить никакой определенной связи между ним и тем пониманием психологии, которое было у психолога, задающего этот вопрос. Я надеюсь, что такая исповедь прояснит ситуацию до такой степени, что у нас больше не будет необходимости идти в своей работе ложным путем.

Мы должны признать, что те необыкновенно важные факты, которые были собраны по крупицам из разбросанных по разным источникам исследований ощущений животных, проведенных с помощью бихевиористского метода, внесли вклад только в общую теорию процессов органов чувств человека; но они оказались недостаточными для определения новых направлений экспериментальных исследований. Те многочисленные эксперименты, которые мы провели по научению, также очень мало внесли в психологию человека. По-видимому, совершенно ясно, что необходим некоторый компромисс: или психология должна изменить свою точку зрения таким образом, чтобы включить факты поведения независимо от того, имеют ли они отношение к проблемам сознания или нет; или изучение поведения должно стать совершенно отдельной и независимой наукой. Если психологи, изучающие человека, не отнесутся к нашим попыткам с пониманием и откажутся изменить свою позицию, бихевиористы будут вынуждены использовать человека в качестве своего испытуемого и применить при этом методы исследования, которые точно соответствуют новым методам, применяемым в работе с животными.

Любая другая гипотеза, кроме той, которая признает самостоятельную ценность данных поведения без отношения к сознанию, неизбежно приведет к абсурдной попытке конструировать содержание сознания животного, поведение которого мы изучаем. С этой точки зрения после того, как мы определим способности данного животного к научению, простоту и сложность этого научения, влияние прошлого навыка на данный ответ, диапазон стимулов, на которые оно обычно отвечает, диапазон стимулов, на которые оно должно отвечать в экспериментальных условиях, или, в общем, после того, как определены различные задачи и различные способы их решения, выявляется, что задача еще не решена, а результаты не имеют настоящей ценности до тех пор, пока мы можем интерпретировать их, лишь пользуясь аналогиями с данными сознания. Мы чувствуем беспокойство и тревогу из-за нашего определения психологии: нам хочется сказать что-то о вероятных психических процессах у животного. Мы говорим, что если у животного нет глаз, поток его сознания не может содержать яркости и ощущения цвета такими, какими они известны нам; если у животного нет вкусовых почек, мы говорим, что поток его сознания не может содержать ощущений сладкого, кислого, соленого и горького. Но, с другой стороны, поскольку животное все же отвечает на температурные, тактильные и органические стимулы, содержание его сознания должно быть, вероятно, составлено главным образом из этих ощущений; и чтобы защитить себя от упреков в антропоморфизме, мы прибавляем обычно: "если оно вообще имеет сознание". Конечно, может быть показана ложность доктрины, требующей интерпретации всех данных поведения по аналогии с сознанием. Это позиция, заключающаяся в таком наблюдении за поведением, плодотворность которого ограничивается тем фактом, что полученные данные интерпретируются затем только в понятиях сознания (в действительности человеческого сознания).

Этот особый акцент на аналогии в психологии и заставил бихевиориста выйти на арену. Не имея возможности освободиться от уз сознания, он чувствует себя вынужденным найти в схеме поведения место, где может быть установлено появление сознания. Эта точка перемещалась с одного места на другое. Несколько лет тому назад было высказано предположение, что некоторые животные обладают "ассоциативной памятью", в то время как другие якобы не обладают ею. Мы встречаем эти поиски источников сознания скрытые под множеством разнообразных масок. В некоторых из наших книг утверждается, что сознание возникает в момент, когда рефлекторные и инстинктивные виды активности оказываются не в состоянии сохранить организм. У совершенно приспособленного организма сознание отсутствует. С другой стороны, всякий раз, когда мы находим диффузную активность, которая в результате завершается образованием навыка, нам говорят, что необходимо допустить сознание. Должен признаться, что эти доводы обременяли и меня, когда я приступил к изучению поведения. Боюсь, что довольно большая часть из нас все еще смотрит на проблему поведения под углом зрения сознания. Более того, один исследователь поведения пытался сконструировать критерии психики, разработать систему объективных структурных и функциональных критериев, которые, будучи приложены к частным случаям, позволяют нам решить, являются ли такие-то процессы безусловно сознательными, только указывающими на сознание или они являются чисто "физиологическими". Такие проблемы, как эта, не могут удовлетворить бихевиориста. Лучше оставаться в стороне от таких проблем и открыто признать, что изучение поведения животных не подтверждает наличия каких-то моментов "неуловимого" характера. Мы можем допустить присутствие или отсутствие сознания в каком-либо участке филогенетической шкалы, нисколько не затрагивая проблемы поведения, во всяком случае не меняя метода экспериментального подхода к нему. С другой стороны, я не могу, например, предположить, что парамеция отвечает на свет; что крыса научается быстрее, если тренируется не один, а пять раз в день, или что кривая научения у ребенка имеет плато. Такие вопросы, которые касаются непосредственно поведения, должны быть решены с помощью прямого наблюдения в экспериментальных условиях.

Эта попытка объяснить процессы у животных по аналогии с человеческими сознательными процессами и vice versa: помещать сознание, каким оно известно у человека, в центральное положение по отношению ко всему поведению приводит к тому, что мы оказываемся в ситуации, подобной той, которая существовала в биологии во времена Дарвина. Обо всем учении Дарвина судили по тому значению, которое оно имеет для проблемы происхождения и развития человеческого рода. Предпринимались экспедиции с целью сбора материала, который позволил бы установить положение о том, что происхождение человека было совершенно естественным явлением, а не актом специального творения. Тщательно отыскивались изменения и данные о накоплении одних результатов отбора и уничтожении других. Для этих и других дарвиновских механизмов были найдены факторы достаточно сложные, чтобы объяснить происхождение и видовые различия человека. Весь богатый материал, собранный в это время, рассматривался главным образом с той точки зрения, насколько он способствовал развитию концепции эволюции человека. Странно, что эта ситуация оставалась преобладающей в биологии многие годы. С того момента, когда в зоологии были предприняты экспериментальные исследования эволюционного характера, ситуация немедленно изменилась. Человек перестал быть центром системы отсчета. Я сомневаюсь, пытается ли какой-нибудь биолог-экспериментатор сегодня, если только он не занимается непосредственно проблемой происхождения человека, интерпретировать свои данные в терминах человеческой эволюции или хотя бы ссылаться на нее в процессе своих рассуждений Он собирает данные, изучая многие виды растений и животных, или пытается разработать законы наследственности по отношению к отдельному виду, с которым он проводил эксперименты. Конечно, он следит за прогрессом в области разработки проблем видовых различий у человека, но он рассматривает их как специальные проблемы, хотя и важные, но все же такие, которыми он никогда не будет заниматься. Нельзя также сказать, что вся его работа в целом направлена на проблемы эволюции человека или что она может быть интерпретирована в терминах эволюции человека. Он не должен игнорировать некоторые из своих фактов о наследственности, касающиеся например окраски меха у мыши, только потому, в самом деле, что они имеют мало отношения к вопросу о дифференциации человеческого рода на отдельные расы или к проблеме происхождения человеческого рода от некоторого более примитивного вида.

В психологии до сих пор мы находимся на той стадии развития, когда ощущаем необходимость разобраться в собранном материале. Мы как бы отметаем прочь без разбора все процессы, которые не имеют никакой ценности для психологии, когда говорим о них: "Это рефлекс", "Это чисто физиологический факт, который не имеет ничего общего с психологией". Нас (как психологов) не интересует получение данных о процессах приспособления, которые применяет животное как целое, мы не интересуемся нахождением того, как эти различные ответы ассоциируются и как они распадаются, чтобы разработать, таким образом, систематическую схему для предсказания ответа и контроля за ним в целом. Если только в наблюдаемых фактах не обнаруживалось характерных признаков сознания, мы не использовали их, и если наша аппаратура и методы не были предназначены для того, чтобы делать такие факты рельефными, к ним относились с некоторым пренебрежением. Я всегда вспоминаю замечание одного выдающегося психолога, сделанное им во время посещения лаборатории в Университете Джона Гопкинса, когда он знакомился с прибором, предназначенным для изучения реакции животных на монохроматический свет. Он сказал: "И они называют это психологией!"

Я не хочу чрезмерно критиковать психологию. Убежден, что за весь период пятидесятилетнего существования как экспериментальной науки ей не удалось занять свое место в науке в качестве бесспорной естественной дисциплины. Психология, как о ней по большей части думают, по своим методам есть что-то понятное лишь посвященным. Если вам не удалось повторить мои данные, то это не вследствие некоторых дефектов в используемых приборах или в подаче стимула, но потому, что ваша интроспекция является недостаточно подготовленной. Нападкам подвергаются наблюдатели, а не экспериментальные установки и условия. В физике и в химии в таких случаях ищут причину в условиях эксперимента: аппараты были недостаточно чувствительными, использовались нечистые вещества и т.п. В этих науках более высокая техника позволяет вновь получить воспроизводимые результаты. Иначе в психологии. Если вы не можете наблюдать от 3 до 9 состояний ясности в вашем внимании, у вас плохая интроспекция. Если, с другой стороны, чувствование кажется вам достаточно ясным, опять ваша интроспекция является ошибочной. Вам кажется слишком много: чувствование никогда не бывает ясным.

Кажется, пришло время, когда психологи должны отбросить всякие ссылки на сознание, когда больше не нужно вводить себя в заблуждение, думая, что психическое состояние можно сделать объектом наблюдения. Мы так запутались в спекулятивных вопросах об элементах ума, о природе содержаний сознания (например, без-образного мышления, установок и положений сознания и т. п.), что я как ученый-экспериментатор чувствую, что есть что-то ложное в самих предпосылках и проблемах, которые из них вытекают. Нет полной уверенности в том, что мы все имеем в виду одно и то же, когда используем термины, распространенные теперь в психологии. Возьмем, например, проблему ощущений. Ощущения определяются в терминах своих качеств. Один психолог устанавливает, что зрительные ощущения имеют следующие свойства: качество, протяженность, длительность и интенсивность. Другие добавляют к этому ясность, еще кто-то — упорядоченность. Я сомневаюсь, может ли хоть один психолог соотнести то, что он понимает под ощущением, с тем, что понимают под этим три других психолога, представляющих различные школы. Вернемся к вопросу о числе отдельных ощущений. Существует много цветовых ощущений или только четыре: красное, зеленое, желтое и синее? К тому же желтый, хотя психологически и простой цвет, можно наблюдать в результате смешения красного и зеленого спектральных лучей на той же самой поверхности! Если, с другой стороны, мы скажем, что каждое значимое различие в спектре дает простое ощущение и что каждое значимое увеличение в данном цвете его белой части также дает простое ощущение, мы будем вынуждены признать, что число ощущений настолько велико, а условия для их получения так сложны, что понятие ощущения становится невозможным. Титченер, который в своей стране вел мужественную борьбу за психологию, основанную на интроспекции, чувствовал, что эти различия во мнениях о числе ощущений и их качествах, об отношениях между ними и по многим другим вопросам, которые, по-видимому, являются фундаментальными для такого анализа, совершенно естественны при настоящем неразвитом состоянии психологии. Допущение о том, что развивающаяся наука полна нерешенных вопросов, означает, что только тот, кто принял систему, существующую в настоящее время, кто не жалея сил боролся за нее, может смело верить, что когда-нибудь настанет большее, чем теперь, единообразие в ответах, которые мы имеем на все эти вопросы. Я же думаю, что и через двести лет, если только интроспективный метод к тому времени не будет окончательно отброшен, психологи все еще не будут иметь единого мнения, отвечая, например, на такие вопросы: имеют ли звуковые ощущения качество протяженности, приложимо ли качество интенсивности к цвету, имеются ли различия в "ткани" между образом и ощущением и др. Такая же путаница существует и в отношении других психических процессов. Можно ли экспериментально исследовать образы? Существует ли глубокая связь между мыслительными процессами и образами? Выработают ли психологи единое мнение о том, что такое чувствование? Одни утверждают, что чувствование сводится к установке, другие находят, что они являются группами органических процессов ощущений, обладающих некоторой цельностью. Другая — и большая — группа ученых считает, что они являются новыми элементами, соотносимыми с ощущениями и занимающими положение, одинаковое с ощущениями.

Хотя мы не можем утверждать, что общество является единым организмом, с той же уверенностью, с какой мы говорили, что человеческое тело состоит из клеток, ясно, что любая социальная группа представляет нечто большее, нежели просто сумму своих членов. Люди не просто живут рядом. Суммировать — значит собирать вместе по порядку номеров, но связь между 1, 2, 3 и 4 слишком проста, чтобы хоть сколько-нибудь напомнить отношения между людьми, живущими вместе. Общество — это люди, живущие по определенной модели поведения. Модели эти имеют такие физические признаки, как дороги и структура городов, законы права и языка, орудия труда - все, что прокладывает "колею", обусловливающую будущее поведение группы. Более того, общество не "сделано" из людей подобно тому, как дом сложен из кирпичей или даже как армия набрана по призыву. Строго говоря, общество не столько вещь, сколько процесс, в котором неразделимы люди, животные и сама жизнь. Каждый живой организм вместе с его родителями уже составляет общество.

С точки зрения поведения людей общество - прежде всего динамическая система, в которой связи поддерживаются благодаря согласованным действиям. Чтобы система работала, то, что делается, должно согласовываться с тем, что уже сделано. Эта модель существует, потому что, двигаясь вперед, она опирается на свое прошлое, что обеспечивает стабильность и узнаваемость, то есть порядок, при котором деревья внезапно не превратятся в кроликов, а один человек не станет вдруг вести себя как совершенно другой, так что мы не сможем распознать его. Возможность определить "кто есть кто" - это согласованное поведение. Система, модель, связность, порядок, согласованность, узнаваемость, последовательность определенным образом синонимичны. Но в такой мобильной и изменчивой модели, как человеческое общество, поддерживать согласованность действия и общения нелегко. Это требует тщательно выработанных соглашений о структуре системы и правилах согласования ее элементов. Без соглашения относительно правил поведения — нет игры. Без соглашения относительно употребления слов, знаков и жестов — нет общения.

Поддержание жизнедеятельности общества было бы несложной задачей, если бы люди ограничились простым существованием. В этом случае они были бы просто животными и им было бы достаточно есть, спать и воспроизводиться. Но если это действительно является их основными потребностями, то нельзя не согласиться, что люди достигают удовлетворения этих потребностей самым изощренным способом, какой только возможно себе представить. Чтобы обеспечить свое существование, люди должны работать, но они, похоже, предпочитают играть, притворяясь в то же время, что основная часть этой игры — работа. Когда начинаешь думать об этом, граница между работой и игрой становится зыбкой и изменчивой. Обе являются работой в том смысле, что расходуют энергию. Но если работа — это то, что должно обеспечить существование, хочется спросить, действительно ли она так необходима? Не является ли само существование формой игры? Мы не должны впадать в антропоморфизм, утверждая, что животные охотятся и едят для того, чтобы существовать, или что подсолнух поворачивается для того, чтобы быть освещенным солнцем. Невозможно научно доказать, является это инстинктом существования или удовольствия. Когда мы говорим, что организм живет потому, что ему нравится жить, чем можно это доказать, кроме того, что он действительно продолжает жить - до тех пор, пока не умрет? Подобно этому, сказать, что мы всегда выбираем то, что нам больше нравится, означало бы не более того, что мы всегда выбираем то, что мы выбираем. Если есть базисная необходимость для жизни, должна также быть, как считал Фрейд, и базисная необходимость для смерти. Но язык и мысль намного яснее без этих призрачных инстинктов и необходимостей. У Виттгенштейна сказано: "Из того, что произошло одно, принудительно не следует, что должно произойти другое. Существует только логическая необходимость".

Выносливый организм - это тот, который приспособлен к окружающей среде. Климат и пища соответствуют ему, его система усваивает все, удаляя ненужное, и эта согласованность движения, трансформация пищи и воздуха в систему организма и есть то, что мы называем его существованием. Не существует никакой скрытой необходимости, чтобы это продолжалось или не продолжалось. Сказать, что организму необходима пища, значит сказать, что он — это пища. Сказать, что организм ест, потому что голоден, значит сказать только то, что он ест тогда, когда готов есть. Сказать, что он умирает, потому что не может добыть пищу, значит сказать, что смерть — это нарушение согласованности с окружением. Так называемое причинно-следственное объяснение события — всего лишь описание того же события другими словами. <...>

Такие сложные организмы, как люди, требуют более сложной согласованности, более сложной трансформации окружающего. Они являются не просто системами трансформирования пищи, но приспособлены и согласованы с окружением настолько, что превращают колебания частиц в звук и свет, вес и цвет, вкус и запах, температуру и ткань, и, в результате, сами генерируют усовершенствованные системы знаков и символов с величайшей внутренней согласованностью. Взаимосвязь с окружением позволяет описывать мир в терминах знаковых систем. Мир, таким образом, трансформируется в мышление точно так же, как пища трансформируется в тело. Соответствие, или согласованность, телесной системы или системы мышления с системой мира возникает само по себе. Сказать, почему это происходит или не происходит, — всего лишь описать определенную согласованность или несогласованность.

Сказать, что все происходит само собой, значит согласиться с тем, что мир — это игра. Но эта идея является оскорблением для здравого смысла, так как основное правило человеческих сообществ определяет, что все должно быть согласованным. Хочешь принадлежать к нашему обществу, надо играть в нашу игру — или, проще, если мы хотим быть согласованными, мы должны быть согласованными. Вывод заменен предпосылкой. Видимо, это можно понять, так как человеческое общество настолько сложно и изменчиво, что чрезвычайно трудно сохранить согласованность. Дети никак не вписываются в те модели поведения, которые мы пытаемся им навязать, и по этим и подобным причинам социальные установления должны сохраняться силой. Иначе говоря, первое правило игры гласит: чтобы общество выжило, игра должна продолжаться. Но мы не должны упускать из виду тот факт, что согласованность, или упорядоченность, в природе просто существует, а не должна существовать. Природные события не подчиняются приказам подобно тому, как люди подчиняются законам.

Иными словами, первое правило игры определяет, что игра серьезна, и, следовательно, вовсе не игра. Это можно назвать "первичным вытеснением". Я не утверждаю, что это заложено в человеческой природе; скорее, это глубоко укоренившаяся социальная привычка. Ибо как только мы чувствуем, что определенные вещи, такие как существование, являются серьезной необходимостью, жизнь становится неразрешимой проблемой. Жизнь и проблема становятся одним: человек оказывается в тупике, из которого нет выхода. Человек ведет себя как саморасстраивающийся организм, и это поведение проявляется во всем. Например, одним из наших замечательных достоинств является чувство времени, наша удивительно восприимчивая память, которая дает возможность предсказывать будущее по опыту прошлого. Однако ощущение времени перестает быть ценным, когда беспокойство о будущем делает мучительным настоящее или когда возросшая осведомленность о будущем убеждает в том, что у нас нет будущего. Если растущая восприимчивость человека требует, чтобы он все более и более осознавал себя как индивидуальность, если социальные институты созданы для воспитания уникальной личности, нам грозит не только перенаселение, но и превращение человека в наиболее уязвимый и непостоянный вид.

Эта саморасстраивающая активность и есть сансара, порочный круг, избавление от которого предлагают учения освобождения. Избавление зависит от осознания того, что именно "первичное вытеснение" повинно в том, что мы воспринимаем жизнь как проблему, как нечто серьезное и неотвратимое. Необходимо увидеть, что проблема, которую мы пытаемся решить, абсурдна. Такой взгляд означает много больше, нежели просто покорность судьбе, много больше, нежели стоическое отчаяние от осознания, что человеческая жизнь — проигранная битва с природой. Это последнее было бы только признанием, что проблема не имеет разрешения. Тогда следовало бы сдаться и держаться в стороне от жизни, поддавшись своего рода коллективному психозу. Дело не в том, что проблема не имеет решения, а в том, что она настолько бессмысленна, что нет никакой возможности или необходимости ощущать ее как проблему.

Когда психиатр спросил у учителя дзэна, как он справляется с невротиками, тот ответил: "Я заманиваю их в ловушки!" — "И каким образом вы их заманиваете?" — "Я довожу их до того предела, где они не могут задать ни одного вопроса!".

Но идея о том, что жизнь не должна ощущаться как проблема, является настолько непривычной и неправдоподобной, что нам необходимо более глубоко проследить социальные корни "проблемного" мироощущения. Во-первых, оппозиции "человеческий порядок — природный хаос" не существует, Сказать, что нет никакой природной необходимости, не значит сказать, что нет никакого природного порядка, никакой системы или согласованности в физическом мире. В конце концов, сам человек является частью физического мира, а с ним — и его логика. Но нетрудно заметить, что тот вид порядка, который мы называем логическим, или причинно-следственным, является лишь частным случаем общего порядка; он существует в мире, но не характеризует мир как целое. Например, существует порядок рациональных чисел 1, 2, 3 и т.д., но математика не могла бы описать его достаточно полно, если бы ограничивалась арифметикой. Мы могли бы сказать, что теория вероятности описывает лучше, чем теория причинности. Эта истина подобна той, что человек с пилой может свалить дерево быстрее, нежели человек с каменным топором. Мир для нас таков, каким мы его воспринимаем через систему мышление-язык, описывая его в терминах этой системы. Однако эта система является физической точно так же, как и то, что она описывает. Все дело в том, что мир не имеет фиксированного порядка. Можно сказать, что мир организует себя хотя и более искусно, но тем же способом, каким это делают живые организмы.

Мы видим, что живые организмы согласуются с окружающей средой, трансформируя пищу и т.д. в системы своих тел. Можно подойти к этому с другой стороны, сказав, что окружающая среда согласуется с организмами насколько это возможно. Экологи говорят об эволюции окружающей среды, равно как и об эволюции организма. Как установили Дьюи и Бентли, Ангиал, Брунсвик и мн. др., система "организм — окружающая среда" является единой моделью поведения, подобно полю в физике, где происходит не взаимодействие, а взаимопроникновение. Гарднер Мерфи писал: "Мы не можем точно определить ситуацию, не ссылаясь на существующий в ней особый организм; мы не можем точно определить организм... без ссылки на ситуацию. Одно служит для определения другого".

Определить точно - значит сказать, что происходит, описать поведение, и как только мы это сделаем, мы обнаружим, что говорим о взаимопроникновениях. Мы не можем говорить о движении, не описывая площадь или пространство, где это движение происходит; мы бы не знали, что данная звезда или галактика движется, если бы не сравнили ее положение с положением ее соседей. И так же, когда мы пытаемся дать исчерпывающее описание мира, мы обнаруживаем, что описываем человека, так как научное описание мира является в сущности описанием экспериментов, то есть того, что люди делают когда исследуют мир. И наоборот, когда мы пытаемся дать исчерпывающее описание человека — его физического строения, манеры говорить и действовать, - мы обнаруживаем, что описываем мир. Отселить одно от другого может поверхностный, а значит, невежественный взгляд.

Человеческое поведение, которое мы называем восприятием, мышлением, речью и действием, является согласованностью организма и окружающей среды того же рода, что и процесс принятия пищи. Что происходит, когда мы прикасаемся к камню и чувствуем его поверхность? Грубо говоря, камня касается множество нервных окончаний наших пальцев, и каждый нерв "оживает". Представьте огромную сеть электрических лампочек, соединенную с сетью кнопок, плотно расположенных рядом. Если я всей ладонью нажму на кнопки, лампы зажгутся формой, приблизительно напоминающей мою руку. Форма ладони "переведена" в систему кнопок и лампочек. Так и ощущение камня возникает в "сети" нервной системы, когда она реагирует на контакт с камнем. Но в нашем распоряжении "сети" гораздо более сложные, нежели эта, ~ не только оптические и слуховые, но также лингвистические и математические. Они также являются системами, в термины которых мир переводится подобно тому, как камень переводится в импульсы нервной системы. Подобной сетью является система координат с тремя пространственными и одной временной характеристиками, в которой мы представляем существование мира, хотя на самом деле нет линий длины, ширины, высоты, пронизывающих пространство, и Земля не "тикает", вращаясь. Подобной сетью также является вся система классов, или словесных ячеек, по которым мы сортируем мир, определяя события или вещи; неподвижное или движущееся; свет или тьму; животное, растение или минерал, птицу, зверя или цветок; прошлое, настоящее или будущее.

Очевидно, что, говоря о порядке и строении мира, мы говорим о нашей системе координат. "Законы, такие как закон причинности, говорят о системе координат, а не о том, что система координат описывает". Другими словами, то, что мы называем порядком в природе, есть порядок нашей системы координат. Порядок можно заметить, лишь сравнивая один процесс с другим — например, вращение Земли вокруг Солнца с размеренным вращением часовой стрелки. (Часы с размеченными минутами и секундами — это и есть система координат.) Подобным же образом то, что выглядит как природная необходимость, может оказаться необходимостью грамматики или математики. Когда говорят, что неподдерживаемое тело, которое тяжелее воздуха, обязательно упадет на землю, то необходимость состоит не в природе, а в правилах определения. Если оно не упало на землю, значит, оно не отвечает требованию "тяжелее воздуха". Рассмотрим процесс математического мышления. Математика не интересует, применимы ли его построения к каким-либо другим конструкциям естественного мира. Он просто идет дальше и изобретает математические формы, заботясь лишь о том, чтобы они были согласованы между собой и с его собственными постулатами. Но впоследствии всегда оказывается, что, как и часы, эти формы могут быть приведены в соответствие с другими природными процессами.

Загадкой является то, что одни "сети", изобретенные нами, работают, а другие — нет. Это похоже на то, что поведение одних животных вписывается в окружающую среду, а других — нет. Муравьи, например, остаются неизменными на протяжении миллионов лет, а огромные клыки саблезубых тигров или гигантские размеры ящеров оказались неудачным экспериментом. Вероятно, было бы правильнее сказать, что эти модели работали, но не так долго, как модели других видов. Но чаще все же происходит так, что взаимоотношения "организм — окружающая среда" "раскалываются": агрессия или защита организма от окружающей среды становится слишком сильной, изолируя его таким образом от источника жизни. Иногда организм оказывается слишком консервативным для легко изменяющейся окружающей среды, что приводит к той же ситуации: система слишком жестка, слишком настаивает на существовании и, в результате, самоизолируется. Бывает, что организм находится в состоянии внутреннего противоречия: рог на носу носорога слишком тяжел для мышц. В отношении человеческого рода нас интересует, существует ли подобный раскол в развитии сверхизолированного сознания личности.

Если это так, нам надо быть осторожными, чтобы не совершить ложного шага в своих доводах. Мы не должны говорить человеку: "Осторожно! Если ты хочешь существовать, ты должен сделать что-нибудь с этим!" Любое действие в этом направлении только приведет к ухудшению, оно просто утвердит личность в ее чувстве отделенности. Это станет, подобно рогу на носу, механизмом существования, отравляющим существование. Но если не сам индивид, то кто и как должен действовать?

Есть ли какие-либо основания предполагать, что ситуация может исправить себя сама, что система "человек - вселенная" достаточно разумна, чтобы сделать это? Если это происходит или начинает происходить, в первую очередь обнаруживается, что индивиды сами инициируют изменения. Но как только ситуация исправляется, индивиды одновременно испытывают изменение сознания, которое обнаруживает иллюзорность их отчужденности. Нечто подобное случается, когда исследователь, уверенный, что совершил абсолютно независимое открытие, обнаруживает, что другие люди в то же самое время пришли к такому же решению проблемы. Как иногда говорят ученые, поле исследования расширилось настолько, что отдельное открытие может вполне естественно совершиться одновременно в нескольких местах.

Если мы теперь обратимся к такому общественному явлению, как язык, или к словесной сети координат, мы легко найдем способы отторжения организма от окружающей среды и элементов окружающей среды друг от друга. Языки с преобладанием таких частей речи, как глаголы я существительные, обычно переводят то, что происходит в мире, в отдельные вещи (существительные) и действия (глаголы), а те, в свою очередь, "имеют" характеристики (прилагательные и наречия), более или менее отделимые от них. Все подобные языки представляют мир как совокупность отдельных элементов. Недостатком подобных сетей является то, что они скрывают или игнорируют (или подавляют) взаимосвязь между элементами. Вот почему так трудно найти слова для описания таких полей, как "организм - окружающая среда. Так, например, когда рассматривается человеческое тело и его органы привязываются к существительным, мы оказываемся перед опасностью со стороны механической сверхспециализированной медицины и хирургии, которые своим вмешательством могут нарушить баланс в организме, а это приведет к непредсказуемым "эффектам" во всей системе. Но как поступить хирургу, если ему необходимо удалить пораженную раком щитовидную железу? Подобные опасности возникают почти во всех сферах человеческой жизнедеятельности.

Давайте предположим, что социальная группа А враждует с группой Б. Б, периодически атакуя А, регулирует жизнедеятельность членов А и их численность. Но группа А считает свою точку зрения верной, а точку зрения Б — неверной, и так как они непримиримы, то действительная услуга, которую Б оказывает А, игнорируется. И настает тот час, когда А мобилизует все свои силы и или уничтожает Б, или делает Б неспособным к дальнейшим атакам. Тогда А оказывается перед опасностью самоуничтожения или истощения из-за отсутствия "тонуса". Существующая система ценностей сделала невозможным понимание того, что враг может быть другом, а война — сотрудничеством. Очевидно, что подобные отношения существуют и между пороком и добродетелью. На это часто обращали внимание, но общество считает недостойным воспринимать это серьезно. Лао Цзы говорил: "Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга". Это так просто, но именно это и не признается? Разумеется, мы можем избавиться от таких отдельных недостатков, как преследование евреев, детский труд или проказа, но в конечном итоге общее ощущение жизни останется тем же. Другими словами, температура замерзания и закипания наших эмоций остается неизменной, независимо от того, измеряется ли она по шкале Цельсия или Фаренгейта. В то же время, борьба между добродетелью и пороком может оставаться сталь же важной, как и сражение между группой А и группой Б. Видеть это — значит понимать, что борьба есть игра.

Любая классификация требует деления мира. Как только появляется класс, появляется принадлежащее и не принадлежащее ему. Внутри и вне, Да и Нет определенно исключают друг друга. Они формально противопоставляются, как группа А и враждебная ей группа Б, хорошее и плохое, добродетель и порок. Разделение между ними выглядит столь же четким, как между телом и пространством, телом и его тенью. Следовательно, разделение, различие - это то, что мы замечаем, что соответствует языковому описанию, и так как это обозначено и выяснено, оно признается сознанием и не подавляется. Но есть также и кое-что незамеченное и проигнорированное, что не соответствует языковому описанию и по причине необозначенности и невыясненности является подсознательным и подавляется.

Значит, внешнее и внутреннее связаны между собой, и нельзя отделить одно от другого. "Бытие и небытие порождают друг друга". Во вражде скрыта дружба, в серьезном - шутка, под разделением личности и мира скрыта система поля. В этой системе любое внутреннее событие имеет свое внешнее выражение, любой внешний взрыв оказывается внутренним взрывом, внешний контур имеет внутреннюю проекцию, причем все это взаимозависимо и происходит одновременно, так что никогда нельзя сказать, с какой стороны исходит инициатива. Личность не больше влияет на мир, чем мир - на личность. Причина и следствие оказываются неотъемлемыми частями одного и того же события.

Консерватизм языка успешно скрывает всю полноту картины, поэтому подобная точка зрения в науках о доведении человека существует лишь как гипотеза, хотя физика подтверждает такую взаимозависимость. Возможно, это связано с тем, что намного легче описывать чистый процесс и систему математически, нежели словами — со всеми этими подлежащими и сказуемыми, существительными и глаголами, с действиями и действующими лицами. Но мы еще не овладели методом математического описания человеческого поведения. Хотя не так уж трудно представить себе язык, который мог бы описать все, чем человек "является" и что он делает, как процесс. Ведь можем же мы говорить о зданиях как о жилье, не чувствуя необходимости выяснять, что такое жилье. Не думаю, что такой язык обеднел бы; по крайней мере не больше, чем обеднели науки, отказавшись от таких туманных понятий, как эфир, жизненная сила, флогистон или планетарные сферы. Напротив, язык обогатился бы, облегчив для нас понимание связей, о которых наши современные языки умалчивают. Описывая мир как динамическую систему, мы поняли бы, что секрет того, что же является объектом, а что субъектом действия, что причиной, а что следствием, так же прост, как отношения между вогнутой и выпуклой частями кривой. Какая из них первична?

Более того, трудность состоит не только в том, чтобы найти язык, но и в преодолении социального противодействия. Будет ли действительно признано, что наша игра несерьезна, что враги являются друзьями и что добро прорастает во зле? Кажется, будто общество тайно условилось скрывать это из боязни, что иначе борьба прекратится. Ведь если эти противоположности не разделены и не антагонистичны, какова может быть мотивация для созидательной борьбы между ними? Если человек не находится в состоянии борьбы с природой, что явится стимулом для технического прогресса? Представьте себе реакцию христиан на идею, что за кулисами Бог и Дьявол были ближайшими друзьями, но приняли разные стороны, дабы инсценировать величайшую космическую игру? Хотя, вероятно, во времена написания Книги Иова дела обстояли именно так, так как в ней Сатана — просто адвокат в Небесном суде, столь же преданный слуга суда, как и advocatus diaboli в Ватикане.

Но если человек является действующей системой, а не действующим лицом, и если личность и мир действуют согласованно, то есть действие не исходит изначально ни от одного из них, возникает проблема: кого же обвинять, когда что-то не ладится? Может ли в таком случае полиция, проводя следствие, задавать вопрос: "Кто начал это?" Условие, что личность — это ответственное независимое действующее лицо, является основным почти для всех наших социальных и правовых структур. Принятие этой роли и соответствие ей является главным критерием нормальной психики, и нам кажется, что, если кто-то сведен к простым действиям и реакциям, он является лишь бездушным механизмом. Конечно, на первый взгляд эта вселенная чистой активности внушает страх, ибо кажется, что не существует места, где можно что-либо начать, принять решение. Вполне вероятно, что скольжение по этому пути может вызвать психический срыв, так как индивид может осознать, что он потерял контроль над всем и не может больше надеяться на согласованность своего и чужого поведения. Но если бы на первом месте было понимание того, что это обычный порядок вещей, то такой опыт не лишал бы человека присутствия духа. Практически, как только человек привыкает к этой мысли и перестает ее бояться, он продолжает вести себя так же рационально, как и прежде, — но с чувством огромного облегчения.

Такая позиция человека — я не говорю сейчас об ее моральном и этическом значении — имеет те же преимущества над обычным взглядом, что и Солнечная система Коперника над Птоломеевой, которая намного проще, хотя и означает отказ от центральной позиции Земли. Это, к тому же, такой вид простоты, который скорее плодотворный нежели ослабляющий, он дает дополнительные возможности для игры, обогащает выразительные средства. С другой стороны, общепризнанный взгляд все чаще терпит неудачу там, где предполагает преуспеть.

Одна из лучших оценок социального и конвенционального характера эго дана в работе Дж. Мида. Он указывает, что разница между социальной и биологической теориями происхождения индивидуального самосознания соответствует разнице между эволюционной и договорной теориями происхождения государства. В последней, дискредитированной, социальная община формируется на основе обдуманного соглашения между сознательными личностями. Таким образом, он считает, что личность не может стать сама для себя объектом, и вообще ни одна живая особь не существует сама по себе.<...>

Именно здесь обнаруживается основное противоречие в правилах социальной игры. Игроки должны играть так, как будто они независимые участники игры, но они не имеют права знать об этом "как будто"! Правилами определено, что личность является самоопределяющейся, но, безусловно, она такова лишь потому, что так предписывают правила. Более того, пока она характеризуется как независимое действующее лицо, она не должна быть настолько независима, чтобы не подчиняться правилам, которые дают ей определение. Таким образом, она определяется как действующее лицо, чтобы нести ответственность перед "группой" за "свои" действия. Правила игры провозглашают независимость и одновременно отнимают ее, не обнаруживая противоречия.

Подобное затруднение Грегори Бейтсон называет "двойным связыванием" (double-bind), где личность вынуждена действовать в двух взаимоисключающих направлениях, и к тому же ей не позволяют высказывать мнение о данном парадоксе. Вас осуждают, если вы что-то делаете, и осуждают, если не делаете, но вы не должны осознавать этого.

Бейтсон предполагает, что, если семейная ситуация ввергает личность в острый конфликт "двойного связывания", то личность подвержена опасности шизофрении. Ибо если человек не может высказать свое мнение о противоречии, что еще он может предпринять, кроме выхода из игры? Но общество не допускает ухода: личность должна играть в игру. Как сказал Торо, где бы вы не искали уединения, люди разыщут вас и "вынудят вас присоединиться к их отчаянной компании заговорщиков". Таким образом, чтобы уйти, человек должен дать понять, что он не уходит, что так случилось и ему нужна помощь. Другими словами, надо "потерять разум" и стать душевнобольным.

Но так как "гениальность — близкая родственница безумия", то уход в шизофрению оказывается карикатурой на освобождение. Традиция дзэн-буддизма утверждает, что освобожденный человек "не имеет ума" (ву-шин) и не ощущает себя действующим лицом. Вот как об этом сказано в "Бхагаватгите": "Человек, соединенный с Божеством и знающий правду, думает: "Я вообще ничего не делаю", — поэтому, когда он смотрит, слушает, осязает, обоняет, пробует на вкус, ходит, спит, дышит, когда говорит, излучает и воспринимает, открывает и закрывает глаза, он понимает, что ощущает только собственные ощущения".

Истинное освобождение достигается не через бессознательное принуждение, а благодаря озарению, благодаря пониманию и разрыву навязанного обществом двойного связывания. При этом способность к игре не исчезает; наоборот, можно играть лучше, если понимать, что это игра. Уход в шизофрению затрагивает меньшинство и происходит при обстоятельствах, когда двойное связывание, навязанное обществом, сочетается со специфическими типами двойного связывания, относящимися к семейной ситуации. Мы, остальные, - в той или иной степени невротики, чувствующие себя удовлетворительно только тогда, когда забываем навязанное нам противоречие, "забываемся", погружаясь в хобби, увлекательные романы, общественную службу, телевидение, бизнес и войну. Таким образом, напрашивается вывод, что наше душевное здоровье на самом деле не что иное, как безумие, а наши общечеловеческие проблемы оказываются столь безнадежно неразрешимыми, что приходится их списывать на вечную и универсальную "категорию человека", на дьявола или на самого Господа Бога.

Если то, о чем я пытаюсь сказать, и поддается пониманию, то лишь отчасти, иначе читатель освободился бы незамедлительно! Как я говорил, существуют неизбежные словесные затруднения — даже при описании того парадокса, в котором мы находимся, не говоря уже об описании действительной модели поля, в котором протекает человеческая жизнь. Сложность в том, что мы описываем проблему тем же языком, который и создал ее для нас: надо говорить "мы описываем" и "создал для нас", чтобы на каждом "шагу подтверждать реальность действующего лица, стоящего за каждым действием, или подразумевать его, когда ясно, что действие происходит от какого-то другого источника. Кажется нелепой мысль о действии без действующего лица, — равно как и идея о системе без субстанции, неважно, материальной или физической. Но 1+2=3 и x-y=z являются утверждениями, понятными без необходимости расшифровывать, что скрыто за символами: вещи или события, твердые тела или пространства.

Таким образом; вся сложность психотерапии и освобождения состоит в том, что проблемы, с которыми они связаны, лежат в общественных установлениях, категориями которых мы мыслим и оперируем. Нельзя ожидать никакого сотрудничества от индивидуального эго, которое само является продуктом общества и источником проблемы. Но эти общественные установления различимы, и нет необходимости спрашивать — кем? Они различимы здесь, ибо, как писал Вильям Джеймс, "слово "Я" ... изначально является местоимением, как "это" и "здесь". Если они различимы, они могут быть предметами обсуждения, а значит существует возможность высказать свое мнение и преодолеть двойное связывание. С одной стороны, общественные установления, подобно языку, создают или, лучше, переводят мир в свои понятия так, что мир - сама жизнь — оказывается само-противоречащим, поскольку термины самопротиворечат. С другой стороны, общественные установления не создают мир ex nihilo. Они сами являются частью системы природы, которую они, в свою очередь, верно или неверно представляют.

Природу как систему принято определять в категориях языка, но кроме того она может быть выражена в терминах, скажем, чувственного восприятия. Для общества, чья числовая система — 1,2,3, много, — не может быть фактом то, что у нас 10 пальцев, хотя они все видны. Людям, которые знают, что они — эго, или что Солнце вращается вокруг Земли, можно доказать их неправоту, заставив их действовать в соответствии с их убеждениями. Если вы знаете, что Земля плоская, двигайтесь все время в одном направлении, пока не упадете с ее края. Или же, если вы знаете, что вы независимое действующее лицо, сделайте что-то совершенно независимое, будьте намеренно спонтанными, то есть покажите мне это действующее лицо.

Возможность описания природы как системы существует, и что-то может быть определено, но мы никогда не можем быть уверены, что то, что мы определили, окажется истинным, так как мы ни в чем не можем быть последовательными. И когда мы используем установки, в отношении которых мы не можем действовать последовательно, мы можем быть уверены, что они противоречат сами себе или не соответствуют законам природы. Самопротиворечия, которые не замечены, и законы природы, которые не выражены с помощью языка, психология определяет как подсознательные и вытесняемые. Тогда общественные установления вступают в конфликт с реальной моделью бытия человека-в-мире, и это приносит страдание человеческому организму, который не может существовать вне согласованности с собою или с природой. Значит Фрейд был прав, связывая невроз с конфликтом между сексуальным чувством и специфическими сексуальными нравами западных культур. Но он затронул лишь поверхность проблемы, ибо его понимание сексуального "инстинкта" было во многом обусловлено этими нравами.<...>

<...> Наши общественные институты подавляют не просто сексуальную любовь, взаимную зависимость мужчины и женщины, но гораздо более глубокую любовь организма и окружающей среды, Да и Нет, все так называемые оппозиции, представленные в даосском символе инь-ян (черная и белая рыбы в вечном слиянии). Думаю, не было бы преувеличением употребление слова "любовь" не только по отношению к интимной стороне человеческой жизни. Я уверен, что в тех состояниях сознания, которые мы называем "мистическими", мы можем неожиданно "прозреть" внутреннюю (или, быть может, внешнюю) сторону мира, не ограниченную условностями нашего языка. Там, где такое проникновение не является, как в случае шизофрении, мучительным бегством от конфликта, изменение сознания каждый раз приносит ошеломляющее впечатление, что мир состоит из любви. Все находится на своем месте, в неописуемой гармонии — неописуемой, ибо она не укладывается в категории нашего языка.

Было бы ошибкой считать, что структуры нашего языка и мышления не отражают истины. Различия и разделения в мире, которые они отмечают, обязательно должны быть увидены. Конечно, существуют языковые фантомы, но в основном категории языка оказываются достаточными и необходимыми для любого описания мира. Но данный нам язык не может точно выразить то, что подразумевается, — единство противоположностей, логическую неразделимость света и тьмы, Да и Нет. Вопрос в том, насколько соответствуют эти логические толкования реальным физическим отношениям. Но современная наука утверждает, что в большинстве случаев соответствуют. Вещи надо видеть в совокупности с пространством между ними. Эрнст Кассирер еще в 1923 году сказал: "Новый физический подход состоит не в изучении "пространства в себе", или "материи", или "силы в себе", он уже не рассматривает пространство, силу и материю как отдельные физические объекты, но... как единство определенных функциональных связей, которые определяются по-разному, в зависимости от системы отношений, в которой мы их выражаем"

Человеку, который много лет искал Истину, сказали пойти в одну пещеру и разыскать там колодец. "Спроси у колодца, что есть Истина, - посоветовали ему, - и он тебе ее откроет".

Найдя колодец, искатель задал ему этот фундаментальный вопрос. Из глубины пришел ответ: "Иди в деревню и там на перекрестке двух дорог ты найдешь то, что ищешь".

Полный надежд и предвкушений, человек побежал в деревню и обнаружил на перекрестке три, ничем не примечательные, лавки. В одной торговали кусочками металла, в другой какими-то деревяшками, а в третьей - тонкой проволокой. По-видимому, к Истине все это никакого отношения не имело.

Разочарованный искатель вернулся к колодцу, чтобы потребовать объяснений, но услышал: "Скоро ты это поймешь". Он попробовал возражать, но ответом было лишь эхо его собственных восклицаний. Рассердившись, что его оставили в дураках, - а именно так он тогда подумал, - искатель отправился дальше в поисках Истины. Шли годы, и история с колодцем постепенно забылась, когда одной лунной ночью он услышал звуки ситара. Музыка была прекрасной и исполнялась с великим мастерством и вдохновением.

Глубоко тронутый ею, искатель истины почувствовал, что его влечет к игравшему на ситаре. Он смотрел на пальцы, танцующие по струнам, а затем стал рассматривать сам инструмент. И тут он неожиданно воскликнул от радости: ситар был сделан точно из таких металлических и деревянных деталей, какие он видел однажды в трех лавках, не придав им тогда никакого значения.

Наконец он понял, о чем поведал ему колодец: нам уже дано все, что нам нужно; наша задача - собрать это воедино и использовать по назначению. Воспринимая отдельные фрагменты, мы не видим в них никакого смысла. Но как только фрагменты соединяются в одно целое, появляется новая сущность, природа которой осталась бы для нас скрыта, если бы мы ограничились рассмотрением отдельных фрагментов.

Процесс такого синтеза - повсеместное явление как в мире природы, так и в мире людей: клетки объединяются в организм, из букв складывается слово, звуки музыки образуют мелодию и т.д. Большой эмпирический опыт показывает, что синтез происходит и в человеческой психике и что отсутствие его порождает серьезные проблемы.

Итальянский психиатр Роберто Ассаджоли заметил, что утрата внутреннего равновесия, ощущение бессмысленности и другие душевные страдания возникают по большей части тогда, когда различные наши внутренние элементы разобщены ил вступают в противоречие друг с другом. Он также отметил, что когда они объединяются во все большие и большие целостности, мы испытываем прилив сил, ощущение благополучия и находим в своей жизни больше смысла.

Обнаружив, что процесс этот протекает естественным образом в каждом человеке, но зачастую бывает заблокирован, Ассаджоли приступил к разработке методов его высвобождения. Первоначально, он занимался психоанализом (в начале века Фрейд считал его одним из основных своих последователей в Италии), однако остался недоволен последним и разработал собственную систему, особое направление практической психологии, открытое для всех достижений, сделанных к тому времени в области образования, психотерапии и медицины. Он назвал эту систему психосинтезом.

Подход Ассаджоли нацелен не просто на улучшение конкретных показателей (на повышение тонуса, усиление концентрации, углубление релаксации и т.д.) или на лечение в смысле избавления от чего-либо. Он нацелен на пробуждение целостности и формирование новой, более широкой структуры отношений в психике человека...

...Изменения в результате такой практики происходят постепенно. Много лет назад, впервые начав выполнять психосинтетические упражнения, я ожидал немедленного переворота. Но ничего особенного со мной, по-видимому, не произошло... И, только спустя некоторое время я осознал, что во мне произошли большие изменения. Впоследствии я наблюдал, что то же самое происходит у большинства людей, применяющих эти упражнения. Мы начинаем осознавать преобразования гораздо позже, чем они начинаются.

У такой задержки есть причина: нашему бессознательному нужно время. Вот как говорит Ассаджоли: "Одной из главных функций бессознательного и в то же время одним из важнейших этапов обучения является обработка полученного опыта и усвоение воспринятого и изученного. Такая обработка, которую можно рассматривать как самое настоящее "созревание психического плода", имеет прямые аналогии с созреванием физического плода. Оба протекают в глубине, скрыто: одно - в материнской утробе, другое - в сокровенных уголках бессознательного, оба представляют собой непроизвольный автономный процесс, но настолько чувствительный и ранимый, что его можно легко сорвать внешними воздействиями; оба достигают своей заключительной высшей точки в кризисе и чуде "рождения", появления новой жизни."

Понятие созревания напоминает уже присутствующие в нас силы. Эти силы обычно скрыты, но временами мы можем непосредственно наблюдать их работу. Эти силы медленно заживляют нанесенную эмоциональную травму; они придают нам неожиданную для нас стойкость в кризисной ситуации; они являют нам внезапное решение проблемы, о которой мы только что думали; они дают нам второе дыхание после периода усталости; производят в нас неожиданные и непроизвольные преобразования. Эффективность психосинтетических упражнений зависит от активации этих скрытых положительных сил...

...Важнейший действующий фактор - отношение, с которым они выполняются... Мы можем получить от них то, что хотим; сами же они нам ничего не дадут.

Вторая серьезная ловушка - нарциссизм, полная поглощенность происходящим внутри себя при утрате какого бы то ни было интереса к другим людям и обществу в целом. Попавшись в эту ловушку забывают, что любые приемы, используемые для содействия личному росту, имеют ценность только в том случае, если влияют на наши отношения с другими людьми, и наоборот, межличностные отношения сами по себе могут быть главным стимулом личностного роста. Как говорил Мартин Бубер: "Человек становится "Я" через "Ты"; изолированный индивид неспособен к подлинному росту".

Ощущение собственного величия - еще одна ловушка, в которую нетрудно попасть: кратковременная эйфория первого успеха порождает у нас ожидание немедленного, полного и постоянного результата. Заветное желание жить счастливо готово соблазнить нас, заставив поверить, что мы достигли большего. Чем в наших силах. Но добиться значимых результатов на пути самореализации можно лишь, сохранив реалистическое отношение к нашим человеческим ограничениям. Следует сознавать, как малы мы по сравнению с великим, как много в жизни у нас трудностей, как немощно порой наше тело и как изменчивы чувства, как легко мы поддаемся влиянию, как мало знаем, как часто случай смешивает наши планы, как сложна жизнь человека и как она по сути загадочна.

Это не значит, что мы должны считать указанные факты неодолимым препятствием, напротив, осознание их может стать частью нашего становления и помочь нам глубже постичь всю полноту смысла человеческого бытия.

По этой причине психосинтез ценит беспросветные периоды не меньше, чем ясные и радостные.

Вместо того, чтобы обещать полное исчезновение препятствий, он подчеркивает важность их использования как ступенек к росту.

Он склоняется скорей к сомнению и риску, нежели к гарантированной безопасности и экстазу.

Он предпочитает творческий беспорядок обманчивой ясности заготовленных опытов.

Он напоминает нам о необходимости усилия, равно как и недеяния.

Он признает бесконечное многообразие человеческих существ и посему не обещает никаких стандартных результатов.

Короче говоря, сознавая всю сложность человека и всю запутанность его жизненной ситуации, психосинтез не предлагает никаких универсальных рецептов. И когда от него требовали таких рецептов, Ассажджоли отшучивался: "Вселенная вышла такой сложной не по моей вине".

Все это подводит нас к рассмотрению самой большой и, пожалуй, самой общераспространенной опасности на пути саморазвития: односторонности. Когда мы развиваем какую-то одну свою часть в ущерб всем остальным, - будет ли это тело, чувства, "духовность" или что-то еще, -0 часть эта наделяется властью, которая ей не принадлежит по праву. Она может обрести демонические черты и превратить нас в ограниченных или даже фанатичных существ.

Здоровое и уравновешенное развитие человека распространяется во всех направлениях: оно напоминает скорее шар, нежели прямую линию. Именно по этой причине психосинтез пытается учитывать все подлинно важные измерения человеческой жизни, забвение которых лишает ее полноты и смысла: выражение воли и проявление самостоятельности; оттачивание интеллекта; наслаждение красотой; развитие воображения; пробуждение интуиции; постижение любви; раскрытие Я и его назначения.

Говоря о надличных переживаниях, надличном опыте, мы сталкиваемся с серьезным затруднением, связанным с неадекватносью нашего языка, - неадекватностью, обусловленной объектностью его изначальной ориентации. Слова, которые служат для обозначения внутренних психических или духовных реалий, первоначально были выработаны для обозначения чувственно воспринимаемых явлений и процессов внешнего мира. Слова эти - не более чем символы или метафоры; слово "дух", например, происходит от корня, который обозначает дыхание, дуновение и т.д. Языковые трудности такого рода вполне преодолимы, если мы принимаем во внимание символичскую природу используемых нами выражений. Будучи приняты и поняты должным образом, символы сослужат нам добрую службу, индуцируя непосредственное интуитивное прооникновение в существо, обозначаемое ими. Эти слова, указывающие на реалии надличной сферы, способствуют выявлению существенных аналогий между внешним и внутренним миром - именно благодаря тому, что первоначально они были порождены чувственным опытом.

Однако символы таят в себе и другие опасности. Буквально восприняв символ и будучи очарован им, человек не сможет постичь то, на что данный символ указывает. Кроме того, все символы носят односторонний характер: символ способен выразить лишь какую-то сторону обозначаемой им реальности. Этой односторонности можно избежать, только воспользовавшись рядом символов, которые обозначают одно и то же. Взаимопроникновение, синтез нмогих точек зрения, воплощенных в разных символах, может дать более полное и глубокое представление о том, что они символизируют.

Итак, по нашему мнению, существует четырнадцать категорий или груп символов, способных обрисовать человеку раскрытые перед ним надличные перспективы...

1) К первой группе отсятся символы интроверсии, обращения внутрь. Интроверсия крайне нобходима современному человеку ввиду чрезмерной экстравертированности нашей цивилизации. О типичном, "нормальном" ее представителе, ...можно сказать, что психологически он живет "вне себя". Это выражение, которое в прошлом использовалось для указания на душевный разлад, хорошо описывает состояние человека нашего времени, - человека, ищущего смысл жизни где угодно, но только не в самом себе. Современный человек эксцентричен в полном смысле слова, ибо живет, так сказать, вне своего внутреннего центра.

Очевидно, столь активную внешнюю жизнь нужно должным образом уравновешивать жизнью внутренней. Надо вернуться "в себя", отказавшись от обычных уловок, которые позволяют избегать встречи с тем, что с некоторых пор стали обозначать термином "внутреннее пространство". Надо вспомнить, что существует не только внешний мир, но и внутренние миры, и что человек призван изучать и осваивать их так же, как и мир внешний...

Обращение внутрь не только восстанавливает равновесие, укрепляя нервное и психическое здоровье, - оно позволяет также обрести опыт надличных переживаний. Обращаясь во внутрь, мы открываем свой Центр, свое истинное Существо, самую сокровенную и доселе неизвестную нам часть себя. Это открытие сопровождается так называемыми "пиковыми переживаниями", которые прекрасно описал Абрахам Маслоу.

2) Вторая группа состоит из символов, связанных с нисхождением, или спуском к основанию, "фундаменту" нашего существа... Этот символ начал широко использоваться с появлением психоанализа, однако не был открыт последним... О "безднах души" говорили многие мистики. Кроме психоанализа в узком смысле слова, существует также "глубинная психология", представленная Юнгом и другими. Ее основной постулат гласит , что человек должен найти в себе мужество осознать все свои дискредитированные, "теневые" стороны, а затем включить их в состав своей личности наряду со "светлыми", сознаваемыми ее сторонами. Такое признание и последующее включение является актом смирения и в то же время силы...

<...> Мы должны спросить себя, что значит — быть человеком, то есть каков тот человеческий элемент, который нам надо учитывать как основной фактор в функционировании социальной системы.

Такая постановка вопроса выходит за рамки того, что называется "психологией". Ее скорее следовало бы назвать "наукой о человеке", дисциплиной, имеющей дело с данными истории, социологии, психологии, теологии, мифологии, физиологии экономики и искусства, насколько они относятся к пониманию человека <...>.

Человек всегда легко поддавался соблазну — и до сих пор это делает, — принимая особую форму бытия человека за его сущность. Насколько это имеет место, настолько человек определяет свою человечность в понятиях того общества, с которым он себя отождествляет. Однако раз есть правило, есть и исключения. Всегда находились люди, обращавшие взор за пределы собственного общества; и если в свое время их, может, и называли дураками или преступниками, то в летописи человеческой истории они составляют перечень великих людей, узревших нечто такое, что можно назвать универсально человеческим и что не совпадает с тем, что данное общество принимает за человеческую природу. Всегда находились -люди, и достаточно смелые, и с достаточным воображением, чтобы заглянуть за границы собственного социального опыта.

Может быть, было бы полезно воспроизвести несколько определений человека, способных одним словом охватить специфически человеческое. Человека определяли как Homo faber — производящий орудия. В самом деле, человек производит орудия, но наши предки тоже производили орудия еще до того, как стали людьми в полном смысле слова.

Человека определяли как Homo sapiens, но в этом определении все зависит от того, что подразумевать под sapiens. Использовать мысль, чтобы отыскать более подходящие средства для выживания или пути достижения желаемого, — такая способность есть и у животных, и если имеется в виду этот вид достижений, то разница между человеком и животными оказывается в лучшем случае количественной. Если же, однако, понимать под sapiens знание, имея в виду мысль, пытающуюся понять сердцевину явлений, проникающую за обманчивую поверхность к "подлинно подлинному", мысль, цель которой — не манипулировать, а постигать, тогда Homo sapiens было бы действительно правильным определением человека.

Человека определяли как Homo ludens — человек играющий, подразумевая под игрой бесцельную активность, превосходящую сиюминутную потребность выживания. В самом деле, со времени творцов пещерных росписей вплоть до сего дня человек предавался удовольствию бесцельной активности.

Можно бы добавить еще два определения человека. Одно — Homo negans — человек, способный сказать "нет", хотя большинство людей говорят "да", когда это требуется для выживания или успеха. С учетом статистики человеческого поведения человека следовало бы назвать скорее "поддакивающим человеком". Но с точки зрения человеческого потенциала человек отличается ото всех животных своей способностью сказать "нет", своим утверждением истины, любви, целостности, даже ценой жизни.

Другим определением человека стало бы Homo esperans — надеющийся человек. <...> Надеяться — это основное условие, для того чтобы быть человеком. Если человек отказался от всякой надежды, он вошел во врата ада — знает он об этом или нет — и оставил позади себя все человеческое.

Пожалуй, наиболее значимое определение видовой характеристики человека дал Маркс, определивший ее как "свободную, осознанную деятельность". <...>

Вероятно, к уже упомянутым можно было бы добавить еще несколько подобных определений, но все они совершенно не отвечают на вопрос: что же значит быть человеком? Они подчеркивают лишь некоторые элементы человеческого бытия, не пытаясь дать более полного и систематичного ответа.

Любая попытка дать ответ немедленно натолкнется на возражение, что в наилучшем случае такой ответ не более чем метафизическая спекуляция, пожалуй, даже поэтическая, но все-таки это скорее выражение субъективного предпочтения, нежели утверждение некоей определенно установленной реальности. <...> Действительно, сейчас нельзя окончательно сформулировать, что значит быть человеком: не исключено, что этого никогда нельзя будет сделать, даже если бы человеческая эволюция намного превзошла нынешний момент истории, в котором человек вряд ли уже начал существовать как человек в полном смысле слова. Но скептическое отношение к возможности дать окончательную формулировку природы человека не означает, будто нельзя вообще дать определений, научных по характеру, то есть таких, в которых выводы сделаны на фактическом материале и которые верны не только несмотря на то, что поводом для поиска ответа было желание более счастливой жизни, но как раз потому, что, как заявил Уайтхед, "функция Разума — способствовать искусству жить".

Какие знания можем мы привлечь, чтобы ответить на вопрос, что значит быть человеком? Бессмысленно искать ответ в том направлении, откуда подобные ответы чаще всего и извлекают: хорош или плох человек, любящий он или губящий, легковерный или независимый и т.д. Очевидно, человек может быть всем этим, так же как иметь музыкальный слух или не иметь его, быть восприимчивым к живописи или не различать цветов, быть святым или мошенником. Все эти и многие другие качества - разнообразные возможности быть человеком. В самом деле, все они в каждом из нас. Полностью осознать себя в качестве человека значит осознать, что, как сказал Теренций, "Homo sum, nihil humani a me alienum puto" (Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо) <...>. Как выразился Гете, нет такого преступления, автором которого не может вообразить себя любой человек. Все эти проявления человеческой природы не отвечают на вопрос, что же такое быть человеком. Они лишь отвечают на вопрос, насколько мы можем различаться, будучи людьми. Если мы хотим знать, что значит быть человеком, нам надо быть готовыми к тому, чтобы искать ответ не в области многообразных человеческих возможностей, а в сфере самих условий человеческого существования, из которых проистекают все эти возможности в качестве альтернатив. Эти условия можно постичь не с помощью метафизического умозрения, а путем привлечения данных антропологии, истории, детской психологии, индивидуальной и социальной психопатологии.

Что же это за условия? По существу, их два, и они взаимосвязаны. Во-первых, уменьшение зависимости от инстинктов по мере продвижения эволюции животных, достигающее низшей точки в человеке, в которой детерминация инстинктами приближается к нулевой отметке.

Во-вторых, колоссальное увеличение размеров и усложнение мозга по сравнению с весом тела, имевшее место во второй половине плейстоцена. Увеличившаяся кора головного мозга — основа сознания, воображения и всех тех приспособлений, таких, как речь и создание символов, которые характеризуют человеческое существование.

Не имея инстинктов, которыми оснащено животное, человек не так хорошо приспособлен для полета или нападения, как животные. У него нет безошибочного "знания", подобного тому. каким располагает лосось по пути назад в реку на нерест или с помощью которого птицы определяют, как лететь на юг зимой и как вернуться летом. Его решения не навязываются ему инстинктом. Он вынужден принимать их сам. Он сталкивается с необходимостью выбора, и в каждом принимаемом решении есть риск провала. Ненадежность — вот цена, которую платит человек за сознание. Он способен переносить отсутствие безопасности благодаря тому, что осознает и принимает положение. в котором оказался человек, и надеется, что не потерпит неудачи, хотя и без гарантии успеха. У него нет уверенности; единственное надежное предсказание, которое он может сделать, — "Я умру".

<...> Существует множество способов, с помощью которых человек может отыскать решение задачи, как оставаться живым и сохранить душевное здоровье. Одни из них лучше, другие хуже. Под словом "лучше" подразумевается путь. способствующий увеличению силы, ясности, радости, независимости, под словом "хуже" — все наоборот. Но найти хоть какое-нибудь жизнеспособное решение важнее, чем отыскать решение получше. <...>

На вопрос, поднятый человеческим существованием, возможны разнообразные ответы. Они концентрируются вокруг двух проблем; одна — потребность в системе ориентации и другая — потребность иметь некоторый круг привязанностей.

Каковы возможные ответы на потребность в системе ориентации? До сего дня человек отыскал единственную всеобъемлющую реакцию, наблюдаемую также среди животных, — подчиниться сильному лидеру, который, предполагается, знает, что лучше всего для групп, который планирует и приказывает и который обещает каждому, что, следуя за ним, тот действует наилучшим образом в интересах всех. Чтобы добиться преданности лидеру или, иначе говоря, придать индивиду достаточно веры в лидера, допускается, что лидер своими качествами превосходит любого из подчиненных. Он считается всесильным, всеведущим. священным; он или сам бог, или божественный заместитель, или верховный священнослужитель, владеющий тайнами космоса и осуществляющий ритуалы, необходимые для поддержания его целостности. Для надежности лидеры обычно использовали посулы и угрозы и с их помощью ловко манипулировали подчиненными. Но это далеко не все. Пока человек не достиг достаточно высокой ступени своей эволюции, ему нужен был лидер и он просто жаждал поверить фантастическим историям, показывавшим законность короля. Бога, отца, монарха, священника и пр. Потребность в лидере все еще существует и в самых просвещенных обществах наших дней. Даже в таких странах, как Соединенные Штаты или Советский Союз, решения, касающиеся жизни и смерти каждого, оставлены на усмотрение небольшой группы лидеров, а то и одного человека, формально действующего по праву, данному ему конституцией, — независимо от того, называется она "демократической" или "социалистической". Желая безопасности, люди полюбили собственную зависимость, особенно если ее бремя облегчается для них относительным комфортом материальной жизни и идеологией, именующей промывание мозгов - "образованием", а подчинение — "свободой".

Нет нужды искать корни этой смиренности в явлениях господства-подчинения среди животных. В самом деле. у значительного количества животных она не принимает столь крайних форм, да и не так широко распространена, как у людей. Условия человеческого существования сами по себе потребовали бы подчинения даже если бы мы полностью проигнорировали наше животное прошлое. Однако есть здесь одно решающее различие. Человек не обязан быть овечкой. Действительно, поскольку человек — не животное, он заинтересован в том, чтобы соотноситься с реальностью и осознавать ее, прикасаться ногами к земле, как в греческой легенде об Антее; чем полнее человеческий контакт с реальностью, тем он сильнее. Пока он всего лишь овечка и его действительность — не что иное, как фикция, созданная обществом, чтобы удобнее было манипулировать людьми и вещами, как человек он слаб. Любое изменение в социальной модели угрожает ему утратой уверенности или даже сумасшествием, потому что весь круг его отношений с действительностью опосредован вымыслом, выдаваемым ему за подлинную реальность. Чем выше его способность постигать действительность самостоятельно, а не только в виде суммы сведений, которыми общество снабжает его, тем увереннее он себя чувствует, поскольку тем меньше его зависимость от согласия с обществом, а значит, тем менее опасны для него общественные изменения. Человек как человек обладает внутренне присущей склонностью расширять свое знание действительности, а значит, приближаться к истине.<...>

<...> Человек еще находится в самом начале этого процесса открытий, и ключевой вопрос состоит в том, позволит ли ему та разрушительная сила, которую придали ему современные знания, продолжать расширять эти знания до невообразимых ныне пределов, или же он уничтожит себя еще до того, как сможет создать на нынешней основе более полную картину реальности.

Чтобы такое развитие состоялось, необходимо одно условие: социальные противоречия и иррациональности, которые на протяжении большей части человеческой истории насаждали в человеке "ложное сознание", с тем чтобы оправдывать соответственно господство и подчинение, должны исчезнуть или, по крайней мере, их количество должно сократиться до такой степени, чтобы апология существующего общественного порядка не парализовала способность человека к критическому мышлению.<...> Сегодня, когда научная аргументация достигла вершины, трансформация общества, обремененного инерцией предшествовавших обстоятельств, в здоровое общество могла бы позволить обычному человеку использовать свой разум с такой объективностью, к которой приучают нас ученые. Дело тут в первую очередь не в превосходстве интеллекта, а в исчезновении иррациональности из общественной жизни — иррациональности, с необходимостью ведущей к путанице в умах.

У человека есть не только ум и потребность в системе ориентации, позволяющей ему найти некоторый смысл в окружающем его мире и обустроить его; у него есть еще душа и тело, нуждающиеся в эмоциональной привязанности к миру — к человеку и к природе. <...> В чем человек особенно нуждается для поддержания своего душевного здоровья — так это в любой привязанности, с которой он будет уверенно чувствовать себя. У кого нет такой привязанности, тот по определению нездоров. поскольку неспособен на какую-либо эмоциональную связь со своими близкими.

Простейшая и наиболее часто встречающаяся форма человеческой соотнесенности — это его "первичные узы" с тем, откуда он происходит: узы по крови, по общей земле, породу, по матери и отцу — или в более сложных обществах связь со своим народом, религией, классом.<...> Решение проблемы человеческой обособленности путем продления того, что я назвал "первичными узами" — естественными и необходимыми для ребенка в его отношениях с матерью — представляется очевидным, когда мы изучаем примитивные культы поклонения земле, озерам, горам или животным, часто сопровождаемые символическим отождествлением индивида с этими животными (тотемные животные). <...> Оставаясь связанным с природой, матерью или отцом, человеку действительно удается чувствовать себя в мире как дома, но он платит за эту надежность непомерную цену своей подчиненностью, зависимостью, невозможностью полностью развить свой разум и способность любить. Он остается ребенком, когда ему следовало бы стать взрослым.

<...> Разрешение проблемы человеческого существования перестали искать в возвращении к природе, в слепом повиновении личности отца, обнаружив, что человек может чувствовать себя в мире как дома и преодолеть чувство устрашающего одиночества через достижение полного развития своих человеческих сил, своей способности любить, пользоваться разумом, творить красоту и наслаждаться ею, делить свою человечность со всеми ближними. Это новое видение провозгласили буддизм, иудаизм и христианство.<...>

Чтобы полностью понять человеческие затруднения и возможные варианты выбора, с которыми сталкивается человек, мне нужно обсудить другой тип фундаментального конфликта, присущего человеческому существованию. Поскольку у человека есть тело и телесные потребности, в основном такие же, как у животного, у него есть и свойственное ему стремление к физическому выживанию, хотя используемые им методы не носят инстинктивного, рефлекторного характера, более распространенного у животных. Тело человека заставляет его стремиться к выживанию вне зависимости от обстоятельств, от того, счастлив он или несчастлив, раб он или свободный.<...>

Если бы человек удовольствовался тем, чтобы тратить свою жизнь на обеспечение процесса жизни, не было бы проблем. Хотя у человека нет инстинкта, свойственного муравью, тем не менее муравьиное существование стало бы для него вполне сносным. Однако таковы уж особенности человека, что его не удовлетворит бытие муравья, что помимо области биологического или материального выживания существует характерная для человека сфера, которую можно назвать превосходящей потребности простого выживания, или надутилитарной.

Что это означает? Именно потому, что у человека есть сознание и воображение, потому, что он потенциально свободен, он внутренне не расположен к тому, чтобы быть, как сказал однажды Эйнштейн, "игральными костями, выброшенными из сосуда". Он хочет знать не только то, что необходимо для выживания; он хочет понимать и то, что такое сама человеческая жизнь. Он - единственный случай, в котором жизнь осознает себя. Он хочет пользоваться теми способностями, которые он развил в ходе исторического процесса и которые могут сослужить гораздо большую службу, чем просто обеспечить процесс биологического выживания.

Но у человека есть страсти, специфически человеческие и превосходящие функцию выживания. Никто не выразил этого яснее, чем Маркс: "Страсть - это энергично стремящаяся к своему предмету сущностная сила человека". В этом утверждении страсть рассматривается как понятие, выражающее отношение и соотнесенность. Динамизм человеческой природы, насколько она человечна, изначально коренится "скорее в потребности человека реализовать свои способности" в отношении к миру, нежели в потребности использовать мир как Средство для удовлетворения физиологически необходимого. Это значит, что, поскольку у меня есть глаза, есть потребность видеть, поскольку есть уши, есть потребность слышать; поскольку есть " ум, есть потребность думать; поскольку есть душа, есть потребность чувствовать. Короче говоря, поскольку я человек, мне нужен - человек и мир.<...>

<...> Здесь-то и кроется связь между красотой и истиной. Красота противостоит не "безобразному",а "фальшивому", это чувственное выражение таковости вещи или человека. Рассуждая в терминах дзен-буддийского мышления, творению красоты предшествует состояние ума, при котором человек опустошает себя, чтобы наполниться изображаемым до такой степени, чтобы стать им. "Прекрасное" и "безобразное" - всего лишь условные категории, варьирующиеся от культуры к культуре. Удачным примером нашей неспособности осмыслить красоту служит склонность простого человека ссылаться на "закат" как на образец прекрасного, как будто дождь или туман не так же прекрасны, хотя временами и менее приятны для тела.

Все великое искусство по самой своей сути находится в конфликте с обществом, с которым оно сосуществует. Оно выражает истину существования вне зависимости от того, служит ли эта истина целям выживания данного общества или мешает им. Все великое искусство революционно, потому что соприкасается с истинной сущностью человека и ставит под вопрос подлинность разнообразных и быстротекущих форм человеческого общества. Если даже художник -- политический реакционер, он более революционен - если он великий художник, - чем представители "социалистического реализма", лишь зеркально отражающие специфическую форму своего общества с его противоречиями.

Достойно удивления то, что искусство не подвергалось запрету на протяжении истории ни теми властями, что были, ни теми, что есть. Пожалуй, тому есть несколько причин. Одна состоит в том, что без искусства человек истощается и даже может стать непригодным для осуществления практических целей своего общества. Другая - в том, что благодаря своим особенностям и собственному совершенству великий художник был "аутсайдером", а значит, пока стимулировал жизнь, изображая ее, он был не опасен, ибо не переводил свое искусство в политическую плоскость. Помимо этого, обычно искусство было доступно только образованным и политически наименее опасным классам в обществе. Во всей прошлой истории художники были придворными шутами. Им позволялось говорить правду, потому что представляли они ее в специфической, социально ограниченной художественной форме.

<...> Heт сомнений, что встреча с искусством и литературой по-настоящему затрагивает лишь меньшинство. Но для подавляющего большинства "культура" -- это очередная статья потребления и такой же символ общественного положения, как просмотр "надлежащих" картин, знание "надлежащей" музыки, чтение хороших книг, рекомендуемых в колледже и, следовательно, полезных для продвижения по социальной лестнице. Лучшие произведения искусства превращены в предмет потребления, да и это достигнуто отчужденным образом. Доказательством этому служит то, что у большинства людей, посещающих концерты, слушающих классическую музыку, покупающих дешевые издания Платона, безвкусные, вульгарные передачи по телевизору не вызывают отвращения. Если бы их переживание искусства было подлинным, они бы выключили свои телевизоры, когда им предлагают далекую от искусства, банальную "драму". <...>

Человек современного индустриального общества пережил интеллектуальное развитие, конца которому пока не видно. В то же время он склонен подчеркивать те ощущения и чувственные переживания, которые объединяют его с животными: сексуальные желания, агрессивность, испуг, голод и жажда. Решающий вопрос таков: существуют ли эмоциональные переживания, являющиеся специфически человеческими и не соотносящиеся с тем, что, как мы знаем, коренится в нижних отделах головного мозга? Часто высказывается мнение, что колоссальное развитие новообразований коры головного мозга сделало возможным для человека достижение все возрастающей интеллектуальной способности, но что его нижние отделы головного мозга вряд ли отличаются от его предков — обезьян и, следовательно, эмоционально выражаясь, он не продвинулся в своем развитии и самое большее, На что он способен, это бороться со своими "влечениями" путем вытеснения или контроля.

<...> Смею утверждать, что существуют специфически человеческие переживания, не интеллектуальные по своему характеру, но и не идентичные тем чувственным переживаниям, которые вообще-то сходны с переживаниями животных. Не будучи компетентным в области нейрофизиологии, могу лишь высказать догадку, что основой этих специфически человеческих чувств являются особые отношения между большими новообразованиями коры головного мозга и старыми его отделами. Есть основания сделать умозаключение, что специфически человеческие эмоциональные переживания, такие, как любовь, нежность, сочувствие и все аффекты, не обслуживающие функцию выживания, базируются на взаимодействии между новыми и старыми отделами мозга; следовательно, человек отличается от животного не только интеллектом, но и новыми эмоциональными качествами, вытекающими из взаимоотношений между корой головного мозга и основой животной эмоциональности. Изучающий человеческую природу может эмпирически наблюдать эти специфически человеческие аффекты, и едва ли его отпугнет тот факт, что нейрофизиология еще не раскрыла нейрофизиологическую основу этой части переживаний. Как и во многих других фундаментальных проблемах человеческой природы, занимающийся наукой о человеке не может пренебречь собственными наблюдениями просто потому, что нейрофизиология еще не дала "зеленый свет". У каждой науки, будь то нейрофизиология или психология, есть собственный метод, и каждая будет по необходимости рассматривать лишь те проблемы, которые доступны ей в данный момент ее научного развития. Дело психолога бросить вызов нейрофизиологу, побуждая последнего подтвердить или опровергнуть его находки, точно так же как в его обязанность входит осмыслить выводы нейрофизиологии и либо вдохновиться ими, либо усомниться в них. Обе науки — и психология, и нейрофизиология — молоды и еще в самом начале пути. Они должны развиваться относительно самостоятельно и вместе с тем поддерживать тесный контакт друг с другом, обоюдно бросая вызовы и стимулируя друг друга.

<...> Нелишне походя отметить, что, насколько дело касается "влечений", работающих на выживание, не так уж неправдоподобно звучит мысль о создании компьютера, воспроизводящего всю эту сторону чувственных ощущений, однако, насколько дело касается специфически человеческой чувственности, не обслуживающей целей выживания, представляется затруднительным вообразить, что можно было бы сконструировать компьютер, аналогичный функциям, не связанным с выживанием. Вероятно, "очеловеченные переживания" можно было бы определить через отрицание, как то, что нельзя продублировать на машине.

<...> Мы можем перейти к обсуждению некоторых <...> "очеловеченных переживаний", не претендуя на то, что последующее описание станет исчерпывающим. Нежность сродни неалчному сексуальному желанию, однако отлична от него. Фрейду, вся психология которого имеет дело исключительно с "влечениями", неизбежно пришлось объяснять нежность как результат сексуального влечения, как сексуальное вожделение с запрещением цели. Его теория с неизбежностью вела к подобному определению, однако наблюдения скорее показывают, что нежность — совсем не то явление, которое можно объяснить сексуальным вожделением с запрещенной целью. Это переживание sui generis. Первая его характеристика заключается в том, что оно свободно от алчности. Испытывая нежность, человек ничего не хочет от другого человека, даже взаимности. У нее нет специальной целя. даже той, что присутствует в относительно неалчной форме-сексуальности, а именно; конечной физической кульминации. Она не ограничена ни полом, ни возрастом. Ее труднее всего выразить словами, разве только с помощью поэзии. Наиболее ярко она раскрывается в том, как человек прикасается к другому человеку, как он смотрит на него или на нее, каким тоном он говорит. Можно сказать, что она коренится в нежности, которую мать испытывает к своему ребенку, но даже если это так. Человеческая нежность намного превосходит материнскую нежную привязанность к ребенку, поскольку первая свободна и от биологических уз с ребенком, и от нарциссического элемента материнской любви. Она свободна не только от алчности, но и от нетерпения, и от целенаправленности. Среди всех чувств, созданных человеком в самом себе на протяжении истории, нет, пожалуй, ни одного, которое превосходило бы нежность по чисто человеческому качеству.

Сострадание и сопереживание — два других чувства, явно родственных нежности, но не полностью совпадавших с ней. Суть сострадания в том, что один человек "страдает вместе" с другим человеком или, в более широком смысле, "чувствует вместе" с ним. Это означает, что один человек смотрит на другого не со .стороны, как на человека, ставшего "объектом" моего интереса или озабоченности (не следует забывать о том, что слова "object" — объект, цель и "objection" - возражение, протест - однокоренные), но что один человек помещает себя в другого. Значит, я переживаю в себе то, что переживает он. Это отношение — не от "Я" к "Ты", его характеризует фраза: "Я есть Ты". Сочувствие или сопереживание предполагает, что я переживаю в себе то, что пережито другим человеком, и, следовательно, в этом переживании он и я — одно. Все знания о другом человеке действительны настолько, насколько они опираются на мое переживание того, что переживает он. Если же это не тот случай и человек остается объектом, может быть, я многое знаю о нем, но я не знаю его. Гете выразил этот вид знания очень афористично: "Человек знает себя только в самом себе, но он осознает себя в мире. Каждый новый объект, действительно познанный, открывает новый орган в нас самих".

Возможность такого вида знания, основанного на преодолении разрыва между наблюдающим субъектом и наблюдаемым объектом, требует, конечно, гуманистического подхода, о котором я упомянул выше, а именно, признания того, что каждый человек несет в себе все человеческое содержание, что в душе мы и святые, и преступники, хоть и в разной степени, и, следовательно, что нет ничего такого в другом человеке, что мы не могли бы прочувствовать как часть самих себя. Это переживание требует. чтобы мы освободились от узкой привязки только к тому, что нам близко по кровным узам, или, в более широком смысле. близко потому, что мы едим одинаковую пищу. говорим на одном языке, обладаем единым здравым смыслом.<...>

Нежность, любовь и сочувствие — это утонченные чувственные переживания и в общем познаются как таковые. Теперь я хочу обсудить некоторые "очеловеченные переживания", которые не так ясно отождествляются с чувствами и которые чаще называют установками. Их главное отличие от обсуждавшихся до сих пор переживаний состоит в том, что они выражают не непосредственное отношение к другому человеку, а скорее переживание внутри нас, которое лишь во вторую очередь относится к другим людям.

Первым среди этой второй группы я хочу описать "интерес". Слово "интерес" по большей части утратило сегодня свое значение. Сказать "я заинтересован" в том или ином — почти то же самое, что сказать: "Я не питаю к этому особо сильного чувства, однако оно мне не полностью безразлично". Это одно из тех скрывающих слов, которые маскируют отсутствие глубины и которые достаточно вместительны, чтобы покрыть собой почти все, начиная от заинтересованности в приобретении акций определенных промышленных предприятий и кончая интересом к девушке. Но даже широко распространенное вырождение слов не в состоянии отвратить нас от использования их в исконном, глубоком смысле, что подразумевает возвращение им их подлинного достоинства. "Интерес" происходит от латинского inter-esse. что означает "помещаться-между". Если я заинтересован, я должен превзойти свое ego, открыться миру, ворваться в него. Интерес опирается на внутреннюю активность. Это довольно постоянная установка, позволяющая человеку в любой момент охватить внешний мир как интеллектуально, так и эмоционально, и чувственно. Заинтересованный человек становится интересным для других, потому что интересу свойствен эффект заразительности, пробуждающий интерес в тех, кто не смог бы его проявить без посторонней помощи. Значение слова "интерес" еще лучше прояснится, если мы подумаем о его противоположности - любопытстве. Любопытный человек в основе своей пассивен. Он хочет, чтобы его насыщали знаниями и чувствами, ему все мало, поскольку количество информации замещает ему качественную глубину знания. Важнейшая область утоления любопытства - это сплетни, будь то сплетни жительницы маленького-городка, которая сидит у окна и наблюдает в подзорную трубу. что происходит вокруг, или гораздо более изысканные сплетни, заполняющие столбцы газет, обсуждаемые на. встречах преподавательского состава, так же как и на встречах руководящих чиновников-бюрократов или на коктейлях писателей и художников. По самой своей природе любопытство неутолимо, потому что при всей его зловредности оно так и не отвечает толком на вопрос: кто же этот другой человек? <...>

Другое "очеловеченное переживание", которое предстоит здесь обсудить, - это ответственность. Впрочем, и слово "ответственность" утратило свой изначальный смысл и используется обычно как синоним обязанности. Обязанность — понятие из области несвободы, тогда как ответственность — понятие из мира свободы.

Разница между обязанностью и ответственностью соответствует различию между авторитарной и гуманистической совестью. Авторитарная совесть — это по преимуществу готовность следовать указаниям авторитетов, которым человек подчиняется: это восславленная покорность. Гуманистическая же совесть — это готовность прислушаться к голосу собственной человечности, вне зависимости от чьих бы то ни было распоряжений.

Два других типа "очеловеченных переживаний" затруднительно отнести к чувствам, аффектам, установкам. Впрочем, не имеет особого значения, куда их отнести, поскольку все эти классификации основаны на традиционных разграничениях, оправданность которых сомнительна. Я имею в виду чувства тождественности и целостности.

В последние годы проблема тождественности вышла на первый план психологических дискуссий в основном под влиянием прекрасной работы Эрика Эриксона. Он заявил о "кризисе тождественности" и, несомненно, затронул одну из важнейших психологических проблем индустриального общества. Однако, на мой взгляд, он не пошел так далеко и не проник так глубоко, как нужно было бы для полного понимания феноменов тождественности и кризиса тождественности.<...>

Что же такое тождественность в человеческом смысле? Среди многих подходов к этому вопросу я хочу выделить только один — истолкование тождественности как такого переживания, которое позволяет человеку с полным основанием сказать: я - это Я, то есть активный центр, организующий структуру всех видов моей реальной и потенциальной деятельности. Подобное переживание "Я" существует только в состоянии спонтанной активности; его нет в состоянии внутренней пассивности и полудремы <...>. Такое понимание "Я" отличается от понятия ego (я употребляю этот термин не в фрейдистском смысле, а в обыденном, когда, например, о человеке говорят, что у него "большое ego"). Переживание моего ego — это переживание себя как вещи, переживание собственного тела, памяти и всего того, что имеется у меня: деньги, дом, общественное положение, власть, дети, проблемы. Я смотрю на себя как на вещь, а моя социальная роль — еще один атрибут вещности. Многие люди с легкостью путают тождественность ego с тождественностью "Я" или самотождественностью. Разница основательна и легко различима. Переживание ego и чувства тождественности ему основано на представлении об обладании. Я обладаю "собой" подобно тому, как владею другими вещами. Тождественность "Я", или самотождественность, отсылает нас к категории "быть", а не "иметь". Я есть "Я" лишь до тех пор, пока я жив. заинтересован, соотнесен с другими, активен, пока в самой сердцевине моей личности я поддерживаю внутреннее единство моих проявлений, как по отношению к другим, так и к самому себе. Переживаемый в наше время кризис тождественности в основном базируется на растущем отчуждении и овеществлении человека: он разрешим настолько, насколько человеку удастся вернуться к жизни и вновь стать активным. Нет более короткого с психологической точки зрения способа найти выход из кризиса тождественности, кроме фундаментального преобразования отчужденного человека в человека жизнеутверждающего.

Все большее подчеркивание ego в ущерб самости, все возрастающий акцент на "иметь" вместо "быть" находят яркое выражение в развитии нашего языка. У людей вошло в привычку творить: "У меня бессонница", — вместо: "Я плохо сплю"; или "У меня есть проблема", — вместо: "Мне грустно, я в замешательстве" и все такое прочее; или "У меня счастливый брак", иногда "удачный брак"), вместо того чтобы сказать: "Мы с женой любим друг друга". Все понятия, выражающие процесс "бытия, трансформировались в понятия, связанные с обладанием. Статичное, неподвижное ego относится к миру как к объекту обладания, тогда как самость соотносится с миром через процесс "сопричастности. Современный человек имеет все: машину, дом, работу, "детишек", брак, проблемы, трудности, удовлетворение, а если и этого недостаточно, то и психоаналитика. Но — он есть ничто.<...>

Конечным обнаружением каждого из психических процессов всегда должна быть известная активность тела.

Основной факт психологии. Пepвичным, конкретным фактом, принадлежащим внутреннему опыту, служит убеждение, что в этом опыте происходят какие-то сознательные процессы. Состояния сознания сменяются в нем одно другим. Подобно тому как мы выражаемся безлично: "светает", "смеркается", мы можем и этот факт охарактеризовать всего лучше безличным глаголом "думается".

Четыре свойства сознания. Как совершаются сознательные процессы? Мы замечаем в них четыре существенные черты, которые рассмотрим вкратце (...): 1) каждое состояние сознания стремится быть частью личного сознания; 2) в границах личного сознания его состояния изменчивы; 3) всякое личное сознание представляет непрерывную последовательность ощущений; 4) одни объекты оно воспринимает охотно, другие отвергает и, вообще, все время делает между ними выбор.

Разбирая последовательно эти четыре свойства сознания, мы должны будем употребить ряд психологических терминов, которые могут получить вполне точное определение только в дальнейшем.(...)

Когда я говорю: "всякое душевное состояние" или "мысль есть часть личного сознания", то термин личное сознание употребляется мною именно в таком условном смысле.(...) Состояния сознания, которые мы встречаем в природе, суть непременно личные сознания - умы, личности, определенные конкретные "я" и "вы".

Мысли каждого личного сознания обособлены от мыслей другого: между ними нет никакого непосредственного обмена, никакая мысль одного личного сознания не может стать непосредственным объектом мысли другого сознания. Абсолютная разобщенность сознаний, не поддающийся объединению плюрализм составляют психологический закон. По-видимому, элементарным психическим фактом служит не "мысль вообще", не "эта или та мысль", но "моя мысль", вообще "мысль, принадлежащая кому-нибудь". Ни одновременность, ни близость в пространстве, ни качественное сходство содержания не могут слить воедино мыслей, которые разъединены между собой барьером личности. Разрыв между такими мыслями представляет одну из самых абсолютных граней в природе.

(...)Согласно этому можно считать непосредственно данным фактом психологии скорее личное сознание, чем мысль. Наиболее общим фактом сознания служит не "мысли и чувства существуют", но "я мыслю" или "я чувствую". Никакая психология не может оспаривать во что бы то ни стало факт существования личных сознаний. Под личными сознаниями мы разумеем связанные последовательности мыслей, сознаваемые как таковые вые. Худшее, что может сделать психолог,- это начать истолковывать природу личных сознании, лишив их индивидуальной ценности.

В сознании происходят непрерывные перемены. (...)Ни одно раз минувшее состояние сознания не может снова возникнуть и буквально повториться. Мы то смотрим, то слушаем, то рассуждаем, то желаем, то припоминаем, то ожидаем, то любим, то ненавидим, наш ум попеременно занят тысячами различных объектов мысли.(...) Тождествен воспринимаемый нами объект, а не наши ощущения: мы слышим несколько раз подряд ту же ноту, мы видим зеленый цвет того же качества, обоняем те же духи или испытываем боль того же рода. Реальности, объективные или субъективные, в постоянное существование которых мы верим, по-видимому, снова и снова предстают перед нашим сознанием и заставляют нас из-за нашей невнимательности предполагать, будто идеи о них суть одни и те же идеи. (...) Трава, на которую я гляжу из окошка, кажется мне того же цвета и на солнечной, и на теневой стороне, а между тем художник, изображая на полотне эту траву, чтобы вызвать реальный эффект, в одном случае прибегает к темно-коричневой краске, в другом - к светло-желтой. Вообще говоря, мы не обращаем особого внимания на то, как различно те же предметы выглядят, звучат и пахнут на различных расстояниях и при различной окружающей обстановке. Мы стараемся убедиться лишь в тождественности вещей, и любые ощущения, удостоверяющие нас в этом при грубом способе оценки, будут сами казаться нам тождественными.

Благодаря этому обстоятельству свидетельство о субъективном тождестве различных ощущений не имеет никакой цены в качестве доказательства реальности известного факта. Вся история душевного явления, называемого ощущением, может ярко иллюстрировать нашу неспособность сказать, совершенно ли одинаковы два порознь воспринятых нами чувственных впечатления или нет. Внимание наше привлекается не столько абсолютным качеством впечатления, сколько тем поводом, который данное впечатление может дать к одновременному возникновению других впечатлений. На темном фоне менее темный предмет кажется белым. Гельмгольц вычислил, что белый мрамор на картине, изображающей мраморное здание, освещенное луной, при дневном свете в 10 или 20 тыс. раз ярче мрамора, освещенного настоящим лунным светом.

Такого рода разница никогда не могла быть непосредственно познана чувственным образом: ее можно было определить только рядом побочных соображений. Это обстоятельство заставляет нас предполагать, что наша чувственная восприимчивость постоянно изменяется, так что один и тот же предмет редко вызывает у нас прежнее ощущение. Чувствительность наша изменяется в зависимости от того, бодрствуем мы или нас клонит ко сну, сыты мы или голодны, утомлены или нет; она различна днем и ночью, зимой и летом, в детстве, зрелом возрасте и в старости. И тем не менее мы нисколько не сомневаемся, что наши ощущения раскрывают перед нами все тот же мир с теми же чувственными качествами и с теми же чувственными объектами. Изменчивость чувствительности лучше всего можно наблюдать на том, какие различные эмоции вызывают в нас те же вещи в различных возрастах или при различных настроениях духа в зависимости от органических причин. То, что раньше казалось ярким и возбуждающим, вдруг становится избитым, скучным, бесполезным; пение, птиц вдруг начинает казаться монотонным, завывание ветра — печальным, вид неба — мрачным.

(...)Ведь ясно, как Божий день, что состояния нашего ума никогда не бывают абсолютно тождественными. Каждая отдельная мысль о каком-нибудь предмете, строго говоря, есть уникальная и имеет лишь родовое сходство с другими нашими мыслями о том же предмете. Когда повторяются Прежние факты, мы должны думать о них по-новому, глядеть на них под другим углом, открывать в них новые стороны. И мысль, с помощью которой мы познаем эти факты, всегда есть мысль о предмете плюс новые отношения, в которые он поставлен, мысль, связанная с сознанием того, что сопровождает ее в виде неясных деталей. Нередко мы сами поражаемся странной переменой в наших взглядах на один и тот же предмет. Мы удивляемся, как могли мы думать известным образом о каком-нибудь предмете месяц тому назад. Мы переросли возможность такого образа мыслей, а как — мы и сами не знаем.

С каждым годом те же явления представляются нам совершенно в новом свете. То, что казалось призрачным, стало вдруг реальным, и то, что прежде производило впечатление, теперь более не привлекает. Друзья, которыми мы дорожили, превратились в бледные тени прошлого; женщины, казавшиеся нам когда-то неземными созданиями, звезды, леса и воды со временем стали казаться скучными и прозаичными; юные девы, которых мы некогда окружали каким-то небесным ореолом, становятся с течением времени в наших глазах самыми обыкновенными земными существами, картины — бессодержательными, книги... Но разве в произведениях Гёте так много таинственной глубины? Разве уж так содержательны сочинения Дж. Ст. Милля, как это нам казалось прежде? Предаваясь менее наслаждениям, мы все более и более погружаемся в обыденную работу, все более и более проникаемся сознанием важности труда на пользу общества и других общественных обязанностей.

Мне кажется, что анализ цельных, конкретных состояний сознания, сменяющих друг друга, есть единственный правильный психологический метод, как бы ни было трудно строго провести его через все частности исследования.(...) Без сомнения, часто удобно придерживаться своего рода атомизма при объяснении душевных явлений, рассматривая высшие состояния сознания как агрегаты неизменяющихся элементарных идей, которые непрерывно сменяют друг друга. Подобным же образом часто бывает удобно рассматривать кривые линии как линии, состоящие из весьма малых прямых, а электричество и нервные токи — как известного рода жидкости. Но во всех этих случаях мы не должны забывать, что употребляем символические выражения, которым в природе ничего не соответствует. Неизменно существующая идея, появляющаяся время от времени перед нашим сознанием, есть фантастическая фикция.

В каждом личном сознании процесс мышления заметным образом непрерывен. Непрерывным рядом я могу назвать только такой, в котором нет перерывов и делений. Мы можем представить себе только два рода перерывов в сознании: или временные, пробелы, в течение которых сознание отсутствует, или столь резкую перемену в содержании познаваемого, что последующее не имеет в сознании никакого отношения к предшествующему. Положение "сознание непрерывно" заключает в себе две мысли: 1) мы сознаем душевные состояния, предшествующие временному пробелу и следующие за ним как части одной и той же личности; 2) перемены в качественном содержании сознания никогда не совершаются резко.(...)

Таким образом, сознание всегда является для себя чем-то цельным, не раздробленным на части. Такие выражения, как "цепь (или ряд) психических явлений", не дают нам представления о сознании, какое мы получаем от него непосредственно: в сознании нет связок, оно течет непрерывно. Всего естественнее к нему применить метафору "река" или "поток". Говоря о нем ниже, будем придерживаться термина "поток сознания" (мысли или субъективной жизни).

Второй случай. Даже в границах того же самого сознания и между мыслями, принадлежащими тому же субъекту, есть род связности и бессвязности, к которому предшествующее замечание не имеет никакого отношения. Я здесь имею в виду резкие перемены в сознании, вызываемые качественными контрастами в следующих друг за другом частях потока мысли. Если выражения "цепь (или ряд) психических явлений" не могут быть применены к данному случаю, то как объяснить вообще их возникновение в языке? Разве оглушительный взрыв не разделяет на две части сознание, на которое он воздействует? Нет, ибо сознавание грома сливается с сознаванием предшествующей тишины, которое продолжается: ведь, слыша шум от взрыва, мы слышим не просто грохот, а грохот, внезапно нарушающий молчание и контрастирующий с ним.

Наше ощущение грохота при таких условиях совершенно отличается от впечатления, вызванного тем же самым грохотом в непрерывном ряду других подобных шумов. Мы знаем, что шум и тишина взаимно уничтожают и исключают друг друга, но ощущение грохота есть в то же время сознание того, что в этот миг прекратилась тишина, и едва ли можно найти в конкретном реальном сознании человека ощущение, настолько ограниченное настоящим, что в нем не нашлось бы ни малейшего намека на то, что ему предшествовало.

Устойчивые и изменчивые состояния сознания. Если мы бросим общий взгляд на удивительный поток нашего сознания, то прежде всего нас поразит различная скорость течения в отдельных частях. Сознание подобно жизни птицы, которая то сидит на месте, то летает. Ритм языка отметил эту черту сознания тем, что каждую мысль облек в форму предложения, а предложение развил в форму периода. Остановочные пункты в сознании обыкновенно бывают заняты чувственными впечатлениями, особенность которых заключается в том, что они могут, не изменяясь, созерцаться умом неопределенное время; переходные промежутки заняты мыслями об отношениях статических и динамических, которые мы по большей части устанавливаем между объектами, воспринятыми в состоянии относительного покоя.

Назовем остановочные пункты устойчивыми частями, а переходные промежутки изменчивыми частями потока сознания. Тогда мы заметим, что наше мышление постоянно стремится от одной устойчивой части, только что покинутой, к другой, и можно сказать, что главное назначение переходных частей сознания в том, чтобы направлять нас от одного прочного, устойчивого вывода к другому.

При самонаблюдении очень трудно подметить переходные моменты. Ведь если они — только переходная ступень к определенному выводу, то, фиксируя на них наше внимание до наступления вывода, мы этим самым уничтожаем их.(...) Пусть кто-нибудь попытается захватить вниманием на полдороге переходный момент в процессе мышления, и он убедится, как трудно вести самонаблюдение при изменчивых состояниях сознания. Мысль несется стремглав, так что почти всегда приводит нас к выводу раньше, чем мы успеваем захватить ее. Если же мы и успеваем захватить ее, она мигом видоизменяется. Снежный кристалл, схваченный теплой рукой, мигом превращается в водяную каплю; подобным же образом, желая уловить переходное состояние сознания, мы вместо того находим в нем нечто вполне устойчивое обыкновенно это бывает последнее мысленно произнесенное нами слово, взятое само по себе, независимо от своего смысла в контексте, который совершенно ускользает от нас.

Всякий определенный образ в нашем сознании погружен в массу свободной, текущей вокруг него "воды" и замирает в ней. С образом связано сознание всех окружающих отношений, как близких, так и отдаленных, замирающее эхо тех мотивов, по поводу которых возник данный образ, и зарождающееся сознание тех результатов, к которым он поведет. Значение, ценность образа всецело заключается в этом дополнении, в этой полутени окружающих и сопровождающих его элементов мысли, или, лучше сказать, эта полутень составляет с данным образом одно целое- она плоть от плоти его и кость от кости его; оставляя, правда, самый образ тем же, чем он был прежде, она сообщает ему новое назначение и свежую окраску.

Назовем сознавание этих отношений, сопровождающее в виде деталей данный образ, психическими обертонами. (...)

Содержание мысли. Анализируя познавательную функцию при различных состояниях нашего сознания мы можем легко убедиться, что разница между поверхностным знакомством с предметом и знанием о нем сводится почти всецело к отсутствию или присутствию психических обертонов. Знание о предмете есть знание о его отношениях к другим предметам. Беглое знакомство с предметом выражается в получении от него простого впечатления. Большинство отношений данного предмета к другим мы познаем только путем установления неясного сродства между идеями при помощи психических обертонов.(...)

Между мыслями всегда существует какое-нибудь рациональное отношение. Во всех наших произвольных процессах мысли всегда есть известная тема или идея, около которой вращаются все остальные детали мысли (в виде психических обертонов). В этих деталях обязательно чувствуется определенное отношение к главной мысли, связанный с нею интерес и в особенности отношение гармонии или диссонанса, смотря по тому, содействуют они развитию главной мысли или являются для нее помехой. Всякая мысль, в которой детали по качеству вполне гармонируют с основной идеей, может считаться успешным развитием данной темы. Для того чтобы объект мысли занял соответствующее место в ряду наших идей, достаточно, чтобы он занимал известное место в той схеме отношений, к которой относится и господствующая в нашем сознании идея.

(...) разнородные психические процессы ведут одинаково к той же цели. Пусть А будет некоторым впечатлением, почерпнутым из внешнего опыта, от которого отправляется мысль нескольких лиц. Пусть Z будет практическим выводом, к которому всего естественнее приводит данный опыт. Одно из данных лиц придет к выводу по одной линии, другое-по другой; одно будет при этом процессе мысли пользоваться английской словесной символикой, другое — немецкой; у одного будут преобладать зрительные образы, у другого — осязательные; у одного элементы мысли будут окрашены эмоциональным волнением, у другого — нет; у одних лиц процесс мысли совершается разом, быстро и синтетически, у других — медленно и в несколько приемов. Но когда предпоследний элемент в мысли каждого из этих лиц приводит их к одному общему выводу, мы говорим, и говорим совершенно правильно, что все лица, в сущности, думали об одном и том же. Каждое из них было бы чрезвычайно изумлено, заглянув в предшествующий одинаковому выводу душевный процесс другого и увидав в нем совершенно иные элементы мысли.

Четвертая особенность душевных процессов, на которую нам нужно обратить внимание при первоначальном поверхностном описании потока сознания заключается в следующем: сознание всегда бывает более заинтересовано в одной стороне объекта мысли, чем в другой, производя во все время процесса мышления известный выбор между его элементами, отвергая одни из них и предпочитая другие. Яркими примерами этой избирательной деятельности могут служить явления направленного внимания и обдумывания. Но немногие из нас сознают, как непрерывна деятельность внимания при психических процессах, с которыми обыкновенно не связывают этого понятия. Для нас совершенно невозможно равномерно распределить внимание между несколькими впечатлениями. Монотонная последовательность звуковых ударов распадается на ритмически периоды то одного, то другого характера, смотря потому, на какие звуки мы будем мысленно переносить ударение. Простейший из этих ритмов двойной, например: тик-так, тик-так, тик-так. Пятна, рассеянные но поверхности, при восприятии мысленно объединяются нами в ряды и группы. Линии объединяются в фигуры. Всеобщность различений "здесь" и "там", "это" и "то", "теперь" и "тогда" является результатом того, что мы направляем внимание то на одни, то на другие части пространства и времени.

Но мы не только делаем известное ударение на некоторых элементах восприятий, но и объединяем одни из них и выделяем другие. Обыкновенно большую часть находящихся перед нами объектов мы оставляем без внимания.(...)

Так, крышка моего стола называется прямоугольной, согласно одному из бесконечного числа впечатлений, производимых ею на сетчатку и представляющих ощущение двух острых и двух тупых углов, но все эти впечатления я называю перспективными видами стола; четыре же прямых угла считаю его истинной формой, видя в прямоугольной форме на основании некоторых собственных соображений, вызванных чувственными впечатлениями, существенное свойство этого предмета.

Подобным же образом истинная форма круга воспринимается нами, когда линия зрения перпендикулярна к нему и проходит через его центр; все другие ощущения, получаемые нами от круга, суть лишь знаки, указывающие на это ощущение. Истинный звук пушки есть тот, который мы слышим, находясь возле нее. Истинный цвет кирпича есть то ощущение, которое мы получаем, когда глаз глядит на него на недалеком расстоянии не при ярком освещении солнца и не в полумраке; при других же условиях мы получаем от кирпича другое впечатление, которое служит лишь знаком, указывающим на истинное; именно в первом случае кирпич кажется краснее, во втором — синее, чем он есть на самом деле.(...)

Наш ум делает выбор в известном направлении и решает, какие именно ощущения считать более реальными и существенными.

Далее, в мире объектов, индивидуализированных таким образом с помощью избирательной деятельности ума, то, что называется опытом, всецело обусловливается воспитанием нашего внимания. Вещь может попадаться человеку на глаза сотни раз, но если он упорно не будет обращать на нее внимания, то никак нельзя будет сказать, что эта вещь вошла в состав его жизненного опыта. Мы видим тысячи мух, жуков и молей, но кто, кроме энтомолога, может почерпнуть из своих наблюдений подробные и точные сведения о жизни и свойствах этих насекомых? В то же время вещь, увиденная раз в жизни, может оставить неизгладимый след в нашей памяти.(...)

Поступок не имеет никакой нравственной ценности, если он не был выбран из нескольких одинаково возможных. Бороться во имя добра и постоянно поддерживать в себе благие намерения, искоренять в себе соблазнительные влечения, неуклонно следовать тяжелой стезей добродетели — вот характерные проявления этической способности. Мало того, все это лишь средства к достижению целей, которые человек считает высшими. Этическая же энергия par excellence (по преимуществу) должна идти еще дальше и выбирать из нескольких целей, одинаково достижимых, ту, которую нужно считать наивысшей. Выбор здесь влечет за собой весьма важные последствия, налагающие неизгладимую печать на всю деятельность человека. Когда человек обдумывает, совершить преступление или нет, выбрать или нет ту или иную профессию, взять ли на себя эту должность, жениться ли на богатой, то выбор его в сущности колеблется между несколькими равно возможными будущими его характерами. Решение, принятое в данную минуту, предопределяет все его дальнейшее поведение.(...)

Рассматривая человеческий опыт вообще, можно сказать, что способность выбора у различных людей имеет очень много общего. Род человеческий сходится в том, на какие объекты следует обращать особое внимание и каким объектам следует давать названия; в выделенных из опыта элементах мы оказываем предпочтение одним из них перед другими также весьма аналогичными путями. Есть, впрочем, совершенно исключительный случай, в котором выбор не был произведен ни одним человеком вполне аналогично с другим. Всякий из нас по-своему разделяет мир на две половинки, и для каждого почти весь интерес жизни сосредоточивается на одной из них, но пограничная черта между обеими половинками одинакова: "я" и "не-я". Интерес совершенно особенного свойства, который всякий человек питает к тому, что называет "я" или "мое", представляет, быть может, загадочное в моральном отношении явление, но во всяком случае должен считаться основным психическим фактом. Никто не может проявлять одинаковый интерес к собственной личности и к личности ближнего. Личность ближнего сливается со всем остальным миром в общую массу, резко противополагаемую собственному "я". Даже полураздавленный червь (...) противопоставляет своему страданию всю остальную Вселенную, хотя и не имеет о ней и о себе самом ясного представления. Для меня он — простая частица мира, но и я для него — такая же простая частица. Каждый из нас раздваивает мир по-своему.(...)

Образование концептов.

Различные состояния сознания могут означать одно и то же. Функция ума, при помощи которой мы выделяем, обособляем и отождествляем между собой численно различные объекты речи, называется концепцией. Ясно, что одно и то же состояние сознания, когда в нем мыслятся несколько различных объектов, заключает в себе несколько концептов и, имея функцией несколько концептов, может быть названо состоянием сложной концепции.

Мы можем образовывать концепты различного характера: концепты реальностей, за которыми признается объективное существование, например паровоз; фантастические образы, например сирена; наконец, простые логические фикции (entia rationis), например разность, ничто.

Но что бы мы ни представляли себе, наша концепция всегда бывает о чем-нибудь одном и ни о чем другом, т. е. по содержанию она не может быть заменена чем-нибудь иным, хотя и может быть многим пополнена. Образование каждого концепта обусловлено тем, что из массы психического материала, доставляемого внешним миром, наше внимание ясно выделяет что-нибудь и фиксирует перед сознанием. Колебания при этом возникают лишь тогда, когда мы недоумеваем, есть ли данный предмет тот именно, который мы имеем в виду, так что для полноты умственной функции мы должны при образовании концепта мысленно сказать себе не только: "Я имею в виду вот это", но и: "Я не имею в виду того".

Таким образом, каждый концепт вечно остается тем, что он есть, и никогда не переходит в другой. Ум может изменять свои состояния, их значимость, по временам может пренебрегать одним концептом, предпочитать другой, ной оставленный концепт сам по себе никаким понятным для нас способом не может измениться в другой, заменяющий его. Я могу видеть, что бумага, за минуту перед тем белая, обгорела и почернела.

Но мое понятие "белый" не превратилось в понятие "черный". Наоборот, наряду с восприятием черноты оно остается в моем сознании, сохраняя прежнее значение и тем давая мне возможность заметить в бумаге черноту как качественную перемену. Если бы этот концепт не сохранился во мне, я сказал бы: "Вот чернота" — и этим мое познание и ограничилось бы. Таким образом, среди изменчивости мнений и внешних впечатлений мир понятий или объектов мысли остается неизменным и неподвижным, как Платоново царство идей. Иные концепты представляют предметы, другие — качества, третьи — события. Для любого предмета, качестна или события может быть образован соответствующий концепт, вполне удовлетворительный для целей отождествления, если только нам удалось обособить и выделить его объект из окружающей обстановки. Достаточно даже просто назвать его "то" или "это". Выражаясь на специальном языке логики, мы сказали бы, что при помощи означения нужно составить понятие о данном объекте, не прибегая совершенно к соозначению. или пользуясь минимумом соозначения. При этом важно только, чтобы мы знали, о чем идет речь; представлять данный объект нет надобности даже в том случае, когда он вполне представим.

Можно предположить в этом смысле, что живые существа, занимающие низшее место в организованном мире по умственным способностям, имеют своего рода концепты. Для этого необходимо только, чтобы они обладали способностью узнавать явления предшествующего опыта. Полип можно было бы назвать существом, мыслящим концептами, если бы можно было допустить, что в нем есть способность узнавать явления минувшего опыта. Это чувство тождественности ощущений составляет основу, остов нашего сознания. В различных состояниях сознания мы можем мыслить об одном и том же. Другими словами, ум может всегда мыслить о том же и сознавать это.

Я размышлял о проблеме детства моих шестилеток, и порой мне казалось, что, заставляя детей сидеть за партами, я отнимал у них детство. Размышлял о том, что учителя и воспитатели, мамы и папы, куда бы ни сажали детей, чтобы учить их читать и писать, складывать и вычитать, может быть, тоже отнимали у них детство. Я часто вспоминаю свою коллегу, Наталью Михайловну Карчаули. Ей было за семьдесят, когда она, двадцать лет назад, стала проводить первый в Грузии эксперимент по обучению шестилеток грамоте и началам математики в условиях детского сада. Однажды, сидя на ее занятии и наблюдая за детьми, я услышал от нее: "Знаете, эти дети пойдут далеко! Чтобы шестилеткам предоставить настоящее детство, их надо учить!"

Тогда слова эти показались мне парадоксальными: "Зачем на год раньше отнимать у детей детство! - слышал я от некоторых ученых.-Куда спешить?" А она сказала: учить, чтобы предоставить им настоящее детство.

С тех пор утекло много воды. Сейчас уже никто не спорит о том, нужно ли приобщать детей к учению на год раньше. Армия шестилеток протискивается в школу, часть ее уже ворвалась в нее, "оккупировала" лучшие классные комнаты, потребовала вызвать к себе добрых и умных учителей: "Учите нас!" Другая часть этой армии обступает своих воспитательниц в детских садах, садится за столики и требует не только того, чтобы им подавали вкусную манную кашу, но и "Учите нас!". А одна часть пристает к своим мамам и папам и требует от них не только шоколада и игрушек, но и книжек, букв, цифр, линеек. Осталась и такая часть этой армии, которая решила справиться со своей познавательной проблемой, опираясь на осведомленность друг друга в области грамоты, на свою способность самостоятельно разгадывать буквы в титрах телеэкранов, на вывесках магазинов, в названиях газет и журналов. Вот какая нынче пошла детвора! Кто они - эти шестилетки?

Неужели им надоело быть детьми? Неужели природа-мать изменила в них возрастные особенности? Нет, природа ничего не изменила в них.

Они стремятся не к тому, чтобы расстаться со своим детством, а к тому, чтобы обрести умное детство. Наверное, в этом и заключался смысл слов старейшей моей коллеги. В этом все больше убеждался я по мере того, как принимался обучать и воспитывать все новые и новые потоки шестилетних детей.

Что значит детство? Что значит радостное и счастливое детство? Как понять призыв - "Сохраним детям детство!"? Надо было найти ответы на эти вопросы для успокоения и стимулирования моей педагогической совести.

Наблюдая за шестилетками, я убедился, что детство - это не просто возрастной период, когда ребенку хочется играть, прыгать, бегать и кататься и когда он еще беспечный. Настоящее детство-это процесс взросления, это жизнь человека, переходящая из одного качественного состояния в другое, более высокое. Ребенок об этом и не помышляет, но зато в этом направлении движутся его развивающиеся силы. Но сам он не в состоянии завершить процесс взросления. Ему должны прийти на помощь люди, заботящиеся о нем, дающие ему знания и опыт.

И мне кажется, что именно в этом процессе взросления заключен источник радости и счастья детской жизни. Напрасно порой мы думаем, что детей можно радовать лишь подарками, прогулками. Для меня становится фактом, что шестилетнего ребенка уже не порадуешь только этим. Научи его читать сказку, научи его способам познания действительности - и, как я убедился, он порадуется тому, что соприкоснется со своим будущим. Каждый шажок взросления, сделанный им с помощью взрослых, - это пучок переживаемых им радостей.

Так я сформулировал заповедь, которая, может быть, содержит в себе силу закономерности:

Способствовать взрослению ребенка в соответствии с его развивающимися силами - значит делать его детство радостным, увлекательным, эмоционально насыщенным. И наоборот: замедлять это движение к взрослению путем предоставления ребенку полной свободы с той мнимой логикой, что нельзя отнимать у него детство, значит лишать его истинного чувства переживания радости детства.

Все эти рассуждения можно обосновать тем, что природа ребенка не изменилась, изменились среда, наша жизнь, воздействующая на эту природу, и ребенок развивается и совершенствуется в новых условиях современной жизни. Одним из результатов этих изменений стало то, что шестилеткам захотелось учиться читать, писать, считать, т. е. взрослеть, усваивая более сложные формы человеческой деятельности. Шестилетки хотят учиться.

А мы, взрослые, готовясь отправить их в подготовительные классы школы и в подготовительные группы детских садов, обязаны заботиться о том, чтобы они не разочаровались в школе, в учении. Какое у них сформируется отношение к школьной жизни спустя год такой жизни, какое разовьется отношение к учению спустя год учения - это вовсе не праздные вопросы, а, может быть, суть подготовительного класса и группы для шестилеток.

Педагогика подготовительных классов, всей начальной ступени обучения должна быть сугубо оптимистической. Очень важно, чтобы каждый ребенок поверил в свои силы, радовался каждому школьному дню, каждой встрече с педагогом, каждому звонку на урок. Принципиально важно, чтобы школьная жизнь стала для каждого ученика смыслом его собственной жизни. Крики, брань, запугивание, грубость и другие подобные проявления педагогической бестактности должны быть недопустимы в работе с детьми.

Подлинная педагогика начального обучения, действительно насыщенная любовью к детям методика обучения и воспитания, по моему убеждению, должны быть построены на гуманистических началах, а не исходить из императивных, принудительных, начальственных позиций.

Мы очень долго занимались построением педагогических и методических систем, не считаясь с детьми, с их устремлениями, чувствами, тенденциями. Не считаясь с их личностью, самолюбием, стремлением к радости и успеху. Эта педагогика давления, сеющая на практике негативное отношение детей в школе, к учению, к своему педагогу, должна быть преодолена. Дети родились не для того, чтобы злить своих педагогов, мешать им обучать и воспитывать их самих. Надо верить, что каждый из них таит в себе практически безграничные возможности и способности познавать действительность, таит в себе стремление, может быть страсть к познанию. Вся работа по усовершенствованию учебно-воспитательного процесса в начальных классах, на мой взгляд должна быть направлена на преобразование императивного отношения к детям в гуманистическое. Это не должно быть личной инициативой отдельных творческих педагогов, это должно стать правилом нашей воспитательной работы с детьми.

Шестилетние дети хотят учиться, однако это не значит, что им будет все равно, как мы их будем учить. Императивные, принудительные формы обучения, начальственные формы общения с детьми могут привести к тому, что мы на год раньше отобьем у них охоту учиться, станем искусственно задерживать их развитие. Если мы забудем о том, что дети не могут расставаться со своей потребностью играть, то сделаем нашу методику не добрым путеводителем их в мире познания, а бездушной мачехой. Ученые до сих пор споряг о том, нужно ли обучать детей в игре и что это может им принести. И многие, склонные к императивности, предсказывают, что такое обучение может только повредить детям, так как им покажется, что учение-это игра. Не получается ли так, что лучше детям сначала же дать понять, почувствовать и пережить, с какими трудностями и неприятностями связано учение? И не кроется ли здесь корень зла такого же рода: вдруг детям покажется, что учение-одно мучение и страдание?

По-моему, вопрос лучше ставить в том смысле, чтобы выяснить психологическую суть игры и решить на этой основе проблему характера обучения. В игре ведущее значение имеет возможность свободного выбора. Ребенок выбирает игру, играет в нее, пока она не надоест, и выключается из нее, как только чувствует удовлетворение своей потребности. Чувство свободного выбора, как мне кажется, составляет психологическую основу игры. Однако это не значит, что, пользуясь правом выбирать, ребенок предпочитает только такие формы активности, которые не будут связаны с трудностями. Выбирая игру, ребенок тем самым принимает и связанные с ней трудности, становясь целенаправленным, волевым, сосредоточенным в их преодолении, что делает игру эмоционально окрашенной и мотивированной. Чем плохо, если процесс обучения ребенок будет переживать так же, как он переживает игру? Тогда мы будем говорить не об игровом обучении, а об обучении, основанном на позициях самих детей, на переживании детьми в этом процессе чувства свободного выбора. Радуется же ребенок игре? Он должен радоваться и учению! А такую радость должны доставлять ему мы - педагоги, воспитатели, родители, учителя. Это одна из основ моей работы с шестилетками.

"Нулевой" год нам следует использовать с максимальной пользой для обучения и воспитания детей. Малышей надо посадить за парты лишь для того, чтобы создать наиболее благоприятные условия для своевременного развития в них задатков, которые именно в этом возрасте начинают пробуждаться и которые имеют важное значение для дальнейшего успешного продвижения детей в своей познавательной деятельности. Что нужно ребенку для того, чтобы он успешно учился? Ему необходимо уметь читать и понимать прочитанное, писать о своих впечатлениях, иметь определенные точки зрения для понимания и усвоения изучаемого предмета и явления, уметь выделять эти явления и предметы из быстротечных процессов и множества предметов, уметь словесно отображать результаты своих наблюдений. Усвоение таких умений и связанных с ними знаний определяет суть готовности ребенка к учению. Без этого учение в школе так же неосуществимо, как неосуществимо оно без владения ребенком речью. Эти умения составляют необходимые орудия для учебно-познавательной деятельности ребенка. Чем они совершеннее, тем, следует считать, успешнее он сможет усвоить научные знания, понятия, действия. Овладение детьми этими умениями, в каких бы условиях оно ни проходило, даже в условиях школы, нельзя считать учением в строгом смысле этого слова. Процесс овладения ребенком чтением, письмом, простым счетом обычно именуют умением, однако его следовало бы рассматривать как процесс развития, ведущий к новообразованиям. Чтение, письмо, простой счет - это скорее всего новообразования в процессе развития ребенка на современном уровне культуры, и они ребенком приобретаются на той же социально-психологической основе, на какой были приобретены умения ходьбы, речи...

Шестилетние дети значительно отличаются от семилетних: опытом жизни, волевыми усилиями, содержанием и глубиной речи, объемом лексики, импульсивностью действий. И главное - стремлением к игре и потребностью в ней. Пусть не введет нас в заблуждение малая разница в возрасте - всего один год, а может быть, и меньше-между "нулевиком" и первоклассником. Если не придавать этим различиям особого значения, то может статься, что в подготовительный класс будет механически переноситься опыт работы с первоклассниками,,. Недооценка возрастных различий между шестилетними и семилетними детьми порождает и ту ошибочную идею, что класс шестилеток должен стать первым классом со всеми вытекающими из этого последствиями, т. е. нужно включить сюда все содержание первого класса по той же методике. В этом случае, казалось бы, проблема шестилеток исчезает, заодно "снимаются" и сложные проблемы, которые могли бы возникнуть перед составителями программ, учебников, методических рекомендаций. При таком условии всем - учителям, методистам, инспекторам - становится удобно и просто, но только не шестилетним детям. Такое легкое "решение" проблемы обучения шестилеток я воспринимаю как императивный подход не только к детской жизни, но и к наукам: детской психологии, педагогике, методике.

<...>Подготовительный класс должен произвести качественное обновление системы начального обучения. Он должен составить единое целое с последующими классами и одновременно, ввиду специфического возрастного состава детей, взять на себя также особые педагогические задачи-задачи психологической, моральной, социальной, умственной подготовки ребенка к, так сказать, сложной профессии ученика. Эти выводы тоже составляли основу моей педагогической работы с шестилетними детьми.

С введением подготовительного класса становится возможным осуществление пятидневной учебной недели в начальных классах, Пятидневка в школе не должна быть результатом простого сокращения учебных часов или перераспределения их на пять дней. В условиях пятидневки не только должен быть сохранен уровень подготовки детей, но и должно быть улучшено их качество. Пятидневка должна стать результатом в первую очередь усовершенствования учебно-воспитательного процесса, перестройки программ, учебников, методических установок. В подготовительном классе, может быть, не возникнут осложнения с введением пятидневки, но без качественного улучшения учебно-воспитательного процесс са сохранение должного уровня подготовки детей в последующие классах будет нелегким делом в условиях педагогического цейтнота. Одновременно мы должны задуматься о том, как усилить эффективность семейного воспитания. Кроме обычных форм педа-гогизации родителей, было бы целесообразно ввести обучение старшеклассников, студентов всех специальных технических ц высших учебных заведений основам семейного воспитания. Знания эти приобретают общественную значимость, и ими следовало бы вооружать молодежь в государственном масштабе. Возникаег также проблема общественной организации отдыха, труда и развлечений детей во время двух выходных дней. Успешность обучения в подготовительном классе во многом зависит от классной мебели. Она наряду с техническими средствами должна стать органической частью дидактической системы, активно содействовать педагогу в осуществлении принципов всестороннего развития учащихся.

В каждом начальном классе, в том числе и подготовительном, необходимо иметь несколько современных, дидактически удобных досок, нужен комбинированный, удобный для педагога рабочий стол, нужны индивидуальные шкафчики для детей и т. д. А парты? Разве можно терпеть, чтобы ребенок с подготовительного до третьего класса, в течение четырех лет, сидел за одной и той же партой, сначала с болтающимися в воздухе ногами, а потом - сгорбившись над ней? Как нам помогли бы парты, которые можно было бы устанавливать соразмерно росту ребенка, свободно кх складывать, освобождая классную комнату для проведения другого рода занятий. А если дети могли бы применять эти парты в качестве строительных блоков для конструирования, допустим, сцены, домиков, кораблей, то насколько разнообразней и эмоциональней стала бы их жизнь в школе!

Мой опыт подсказал мне выделить десять вопросов, связанных с организацией работы в подготовительном классе, на которые я ответил бы категорично "нет" или "да". Вот вопросы, на которые я отвечаю "нет!":

1. Можно ли применять в подготовительном классе опыт работы с первым классом без изменения? - Нет!
2. Можно ли заставлять детей немедленно выполнять приказы и распоряжения педагога? - Нет!
3. Можно ли давать детям обязательно домашние задания? - Нет!
4. Можно ли ставить детям отметки? - Нет!
5. Можно ли говорить в классе, кто из детей учится лучше других? - Нет!
6. Можно ли строго требовать от детей, чтобы они сидели на уроках не шелохнувшись? - Нет!
7. Нужно ли отнимать у ребенка игрушку, которую он принес в школу? - Нет!
8. Можно ли оставлять детей на второй год? - Нет!
9. Нужно ли требовать от детей, чтобы они ходили в школу в ученической форме, с ранцами? - Нет!
10. Можно ли принимать в подготовительный класс детей, которым до 6 лет не хватает 2-3 и более месяцев? - Нет!

И вот вопросы, на которые мой опыт отвечает утвердительно:

1. Нужна ли специфическая методика для работы в подготовительном классе? - Да!
2. Можно ли применять в подготовительном классе опыт воспитательной работы детского сада со старшими дошкольниками? - Да!
3. Нужно ли поощрять детей, чтобы они опережали педагога в прохождении учебного материала? - Да!
4. Может ли педагог преднамеренно допускать ошибки, чтобы дети находили и исправляли их? - Да!
5. Требуется ли от педагога артистизм в работе с детьми? - Да!
6. Допустимо ли давать детям разнообразные задания для свободного выбора? - Да!
7. Нужно ли усилить самостоятельную работу детей? - Да!
8. Нужно ли, чтобы дети оценивали урок? - Да!
9. Нужно ли давать родителям характеристики детей и готовить им пакеты с образцами работ детей? - Да!
10. Нужно ли проводить открытые уроки для родителей? - Да!

Эти "да" и "нет" и все остальные "да" и "нет", которые могут возникнуть в будущем при работе с детьми, я вывожу из самой главной и, по моему убеждению, единственно верной педагогической позиции, на которой буду стоять и впредь.

Детей надо любить всем сердцем и, чтобы их любить так, нужно учиться у них, как следует проявлять эту любовь. Каждый школьный день, каждый урок должен быть осмыслен педагогом как подарок детям. Каждое общение ребенка со своими педагогами должно вселять в него радость и оптимизм.

Мы занимаемся для того, чтобы узнать, кем являемся. У нас есть разум и тело, однако один лишь этот факт не может объяснить, что такое жизнь. Шекспировский Полоний говорил: "Будь верен сам себе; тогда, как вслед за днем бывает ночь, ты не изменишь и другим". Мы хотим знать, что является нашей истинной самостью. Обычно мы представляем себе "истинную самость" в виде реальной и свободной сущности. Но что же это означает?

Что бы вы сказали, если бы вас попросили определить понятие "истинной сущности"? Давайте на мгновение задумаемся. К чему я стремлюсь? Цель можно сформулировать так: жизнеспособный человек, лишенный эгоцентричных мотиваций. Не трудно увидеть, что подобная личность не слишком похожа на человека, в общепринятом смысле этого слова. С другой стороны, такая личность будет наиболее полно олицетворять собой человека. Который, однако, не сможет удовлетворять нашим теперешним представлениям о себе и окружающих. Такой человек в действительности будет никем.

Продираясь сквозь жизнь и обдумывая скоротечность взаимоотношений с тем или иным человеком, с работой или другой активностью, мы исходим из ошибочного принципа, который превращает нас в слепцов. "Я связан с этим человеком или событием", - постоянно думаем мы. Предположим, например, что я вышла замуж. Обычно я думаю: "Я вышла замуж за него". Говоря так, я подразумеваю, что нас двое, а в истинной самости не может быть двоих. Истинная самость не признает разделения. Со стороны все это действительно похоже на то, что я вышла за него замуж. Но истинная самость - назовем ее потенциалом бесконечной энергии - не признает разделения. Когда я говорю, что замужем за тобой или что имею "Тойоту" и четверых детей, то, с точки зрения повседневного языка, все это правда. Однако необходимо отдавать себе отчет, что это не настоящая правда. В действительности я вовсе не замужем за кем-то или за чем-то, я сама являюсь этим человеком или этой вещью. Истинная самость не знает разделения.

Теперь вы можете спросить: "Все это прекрасно, но что практически необходимо делать для разрешения сложных проблем, возникающих в жизни?" Все мы знаем, что работа иногда предъявляет высокие требования, то же касается детей, родителей и, вообще, всех взаимоотношений. Предположим, я замужем за необычайно сложным человеком, - не просто сложным, а необычайно сложным. Предположим, что дети в нашей семье сильно страдают. Я часто говорила, что мы страдаем тогда, когда должны страдать. Несомненно, что в страдании мы растем. Но можно ли все это безусловно переносить на сложные ситуации, в которых все вовлеченные люди попадают под удар? Что делать? Есть множество вариантов проблем, возникающих из взаимоотношений. Предположим, что мой партнер глубоко увлечен научной работой и, чтобы продолжать ее, должен уехать в Африку на три-четыре года. А моя работа вынуждает меня остаться здесь. Что тогда? Что мне делать? Возможно, у меня есть престарелые родители, которые нуждаются в заботе, а моя профессия, ответственность и обязанности зовут меня в другое место. Что мне делать? Из подобных проблем состоит вся жизнь. Не все они настолько остры, но много ли нужно человеку, чтобы выйти из себя и потерять самообладание.

В любых ситуациях наша преданность должна распространяться не на самого партнера, а на истинную самость. Конечно же, партнер олицетворяет собой истинную самость, но здесь есть одна тонкость. Если мы являемся членом группы, то наши взаимоотношения распространяются не на группу, а на истинную самость этой группы. Под "истинной самостью" я понимаю вовсе не мистический призрак, витающий в воздухе. Истинная самость - это вообще ничто, и все же, это единственная вещь, определяющая нашу жизнь и являющаяся ее истинным Хозяином. <...>

<...> Мы заинтересованы в том, что мы хотим, о чем мы думаем, на что мы надеемся, что принесет нам облегчение, что укрепит здоровье или благосостояние. На это мы и расходуем свою энергию. <...> Нельзя сказать, плохие мы или хорошие, мы просто такие, какие есть. Когда станет понятной наша обычная эгоцентричная активность, когда мы осознаем ту печаль и агонию, которые она вызывает, мы сможем отвернуться от нее. Быть может, мы станем способны видеть проблески нового способа существования - истинной самости. <...>

Все взаимоотношения могут нас чему-либо научить. Некоторые из них, как это ни прискорбно, должны заканчиваться. Может настать такое время, когда лучшим способом служения истинной самости окажется перемена места. Никто не может сказать, что для меня лучше, никто, кроме истинной самости. Не важно, что говорит о моем поведении мать или тетушка. В определенном смысле, не важно даже то, что я сам говорю об этом. Как сказал один из учителей: "Ваша жизнь - не ваше дело". По своей сути, истинная самость - это не-что, и, все-таки, оно является нашим Хозяином. Когда я говорю не-что, я не имею ввиду ничто в его буквальном смысле. Хозяин не является вещью, но, в то же время, он - единственная вещь. Когда мы заключаем брак, мы заключаем его не друг с другом, но с истинной самостью. Когда мы рассказываем нечто группе детей, мы лишь выражаем истинную самость способом, подходящим для классной комнаты.

Все это может звучать идеалистично и далеко от действительности. Но каждые пять минут у нас появляется шанс проверить все на деле. Вот примеры подобных ситуаций: взаимоотношения с человеком, который вас раздражает; небольшая стычка, угасшая в тот момент, когда вы собирались "показать им"; дочь, которая обещала позвонить, но не сдержала обещания. Где во всех этих инцидентах место для истинной самости? Обычно мы не можем ее видеть, мы можем лишь понять, что упустили ее. Мы можем чувствовать раздражение, досаду, беспокойство. Мы способны замечать подобные ощущения. Мы можем делать это спокойно, воспринимая то напряжение, которое они вызывают. Другими словами, мы можем воспринять то, что стоит между нами и истинной самостью.<...>

Есть лишь один Хозяин. Этот Хозяин - ни я, ни кто-то еще, ни сабба Такой-то, ни гуру Такой-то. Ни одна личность не может быть Хозяином. <...> Однако чтобы мы поняли это, наше поведение должно проясниться для нас не однажды, а десять тысяч раз. Мы должны контролировать свои недобрые мысли о людях и ситуациях. Мы должны следить за чувствами, желаниями, ожиданиями, отношением к окружающим и себе. Все это, подобно тучам, закрывает от нас реальную картину. Мы похожи на маленьких осьминогов, которые выпускают за собой большое облако чернил, пытаясь скрыть свои проказы. Просыпаясь утром, мы немедленно начинаем разбрызгивать чернила. Что они из себя представляют? Это просто наша эгоцентричная обусловленность, которая замутняет воду вокруг. Эгоцентричная жизнь и порождает проблемы. Мы можем настаивать на том, что не любим страшных сказок, однако все-таки они нравятся нам. Что-то внутри нас оказывается очарованным нашими драмами и прилипает к ним, смущая нас. <...>

О сексе нелегко писать, главным образом потому, что эта тема скользкая и "влажная". Каждый, кто это не учитывает, рискует почувствовать себя несколько неловко.

Однажды я сказал знакомой поэтессе, написавшей о сексе красиво, но без проникновения, что вряд ли стоит говорить сухими словами о столь "влажных" чувствах. Она начала пользоваться выражениями "помокрее", но и это меня не удовлетворило, и я предложил ей взять на вооружение такие слова, на которых можно "поскользнуться". Ей это понравилось, и в ответ она рассказала мне об образе беременной женщины, сидящей у окна и думающей о черной змее. Не будучи женщиной, я этого не понял, но мне показалось, что это звучит. Во всяком случае, это лучше, чем беременная женщина, весьма благопристойно говорящая о своих надеждах иметь достаточно молока и хорошо кормить своего пупсика. Это напомнило мне анекдот о леди из Бостона, которая извинялась, если ей случалось сказать о цветке, растущем "в горшке", но однажды поведала историю о своей приятельнице, которая упала с табуретки, обтянутой "дерьмонтином".

Я думаю, что для начала нам полезно просмотреть наш словарь и решить, какие слова наиболее ясно и удобно выражают то, о чем мы собираемся вести речь.

Слова, которыми люди пользуются для того, чтобы говорить о сексе, начинаются с "конъюгации" - это относится к низшим организмам; далее следует "копуляция" - "соединение двух особей при половом акте" - это для высших животных. "Половым сношением" называют это у людей. Люди большой учености говорят "ко-й-тус"; если это слово заставляет их почему-то нервничать, то они произносят с придыханием "ко-и(к)-тус". Правильно же "коитус".

"Брачный союз" - это то, о чем можно говорить перед аудиторией, преимущественно по воскресеньям. Вообще-то можно говорить обо всем вышеназванном, кроме "полового сношения". Предполагается, что об этом вы говорить не будете; вместо этого вы должны "выступить с сообщением". "Сообщение" может быть настолько затруднительным, что некоторых (меня в том числе) это доводит до головной боли, так что простой разговор гораздо лучше, если вам это удастся. До головной боли могут довести даже "сообщения" других, особенно если они не знают, о чем они "сообщают" и кому. Короче говоря, "делать сообщения" малоприятное занятие, и большинству людей нужно рано или поздно научиться разговаривать друг с другом, если они хотят к чему-нибудь прийти. Худший род "обмена сообщениями" называется "продолжающимся диалогом", который может довести не только до головной боли, но и до хронического катара желудка. Однако иногда во время "продолжающегося диалога" люди начинают разговаривать друг с другом, и тогда все налаживается. Один мой циничный приятель, д-р Хорсли, советует слишком образованным парам перестать "вступать в коммуникацию" и начать просто разговаривать друг с другом, и тогда все утрясется.

Беда всех вышеназванных слов в том, что они кажутся холодными и сухими, даже если они не таковы. "Конъюгация" звучит как попытка разжечь огонь трением скорлупы двух яиц друг о друга. "Совокупление", может быть, и соответствует сути дела, но несколько отталкивает. "Коитус", "соитие" - очень уж густо, будто идешь по патоке в тапочках. "Половое сношение" - годится для разговора на людях или письменной речи, хотя это слишком добропорядочно и не передает привлекательности. Ради разнообразия можно также пользоваться синонимом "половой акт". Не лучше обстоит дело со словами, обозначающими конечный результат этой деятельности. "Сексуальное удовлетворение" - нечто вроде хорошего бифштекса для мужчины или сыра-суфле для женщины. "Спустить пар" - напоминает кофеварку. На письме, я полагаю, лучше всего пользоваться словом "оргазм".

У юристов - свои слова, но они немногим помогают. Их любимцы - "сожительство", "сексуальные отношения", "прелюбодеяние", "адюльтер" - все это обязательства или обвинения. Юристов совершенно не интересует, есть ли в сексе что-то приятное. Им нужно только "установить" и "доказать", так чтобы кто-то должен был за это расплачиваться. Расплата одинакова, было ли это самым волнующим событием вашей жизни, или это не принесло ни малейшего удовольствия. Безотрадность не вызовет скидки, а экстаз - вознаграждения. Юристы говорят также о "преступлениях против природы", хотя природа не ведет счет жалобам. Словарь законников ничего не знает о приличии наготы. Всякое обнажение для него неприлично, если не будет доказано противное. Однако это противоречит презумпции невиновности, по которой каждый невиновен, пока не доказана его вина, - и приличен, пока не доказано его неприличие. Законники больше всего спорят о том, что такое "непристойность" - к этому мы еще вернемся.

Проблема в том, что все эти слова и выражения уклоняются от сути дела - вожделения, удовольствия, упоения; поэтому они холодны, сухи и бесплодны.

Спаривание - звучит тепло и плодотворно.

Может быть, более всего по-человечески и наименее вульгарно звучит "заниматься любовью". В этом есть нечто теплое, влажное, плодотворное и нечто обещающее - больше, чем сам акт. Никто не может сказать, что будет утром с людьми, которые совокуплялись, имели коитус или половое сношение. Люди же, которые занимались любовью, скорее всего вместе будут завтракать. Поэтому юные леди в большинстве своем предпочитают эти слова остальным. К сожалению, похоже, что мужчины менее к ним склонны, даже те, которые охотно садятся завтракать с женщинами.

(...)

Теперь я поясню, почему я предпочитаю избегать непристойности. (...) Непристойности обычно разделяются на два типа: порнографию и скатологию. Порнография описывает детали распутного поведения и в точном смысле относится к "словам спальни", скатология - к "словам туалета". Некоторые люди находят отвратительным и то и другое, иные - одно или другое. Это может навести на мысль, что непристойность - следствие искусственных правил, но это не совсем так. У нее есть гораздо более глубокое психологическое значение.

Каждое слово, которое стоит произносить, вызывает какой-то образ в говорящем, и в слушающем также. Эти образы не всегда появляются с полной ясностью, но при некотором старании их можно выловить из глубин ума. У большинства слов образы смутные, слабо оформленные, похожие на тени, они исчезают в неизвестном фоне, если только не являются очень знакомыми. Потому-то их так редко замечают, когда говорят. Это можно назвать образами Взрослого, это образы-тени. Другие слова сопровождаются образами более живыми и властными. Эти образы остались от детства, их можно назвать детскими или первичными образами. Будучи подробными и яркими, первичные образы вызывают эмоциональную реакцию. Некоторые из них поразительно красивы, как образы, возникающие у людей, когда они курят марихуану или принимают ЛСД. Иные образы отвратительны, и именно они нас сейчас интересуют, поскольку дают нам ключ к психологическому объяснению непристойности. Слово становится непристойным, если оно сопровождается отвратительным первичным образом. Это происходит потому, что образ и реальность, которую он замещает, становятся живыми и отвратительными в детстве, как это обычно бывает с запахом экскрементов во время обучения туалету; образ сохраняет свою силу и в последующие годы. Это определение непристойности основано не на искусственных правилах, выдуманных деспотичными и злобными авторитетами, чтобы лишить людей свободы речи, а на знании структуры человеческой нервной системы и глубинной психологии.

(...)

Эти наблюдения показывают, что качество непристойности остается, но те или иные слова, которые вызывают подобную реакцию, зависят от случайности. В основе они имеют отношение к запаху и вкусу, а также к скользкому прикосновению. Непристойные слова - это те, которые связываются с чем-то скользким в сфере первичных образов. В специальных случаях наиболее безобидные слова могут оказаться тесно связанными с непристойностью в результате детского опыта, когда эти образы формировались.

(...)

В силу этих психологических истин внимательное отношение к воздействию непристойностей не есть забавный отголосок старомодного способа мышления. Скорее это один из аспектов способа жизни, в котором одним из важнейших качеств является благородное изящество. Это подразумевает изящество движений, изящество моментов одиночества и совместимости. Это качество прекрасно понимали танцоры, риторы, дзэн-буддисты или последователи других восточных философий. Это означает благородство речи и превращение каждого часа в произведение искусства. Это означает внешность и поведение, которые делают каждый год лучше, чем предыдущий. И, наконец, это означает, что вся жизнь, с ее дружбой и враждой, интимностью и ссорами, комедиями и трагедиями, дает по меньшей мере возможность завершения в некоей цельности и в некоем благородстве, охватывающих ее. Для меня благородство равно изяществу, изящество равно сдержанности, избеганию преувеличения и дисгармонии - в речи, в танце, в рисунке.

Встретиться с безобразным и увидеть его как таковое - не значит принять. Каждый имеет собственное представление о красоте, так что невозможно определить ее словами. Но по крайней мере можно отмежеваться от того, что не есть красота. Есть одно - и я полагаю, только одно - универсальное правило эстетики, универсальность которого основывается на наследуемых биологических тенденциях эволюции человеческой расы. Красота возможна вопреки дурным запахам, но не посредством дурных запахов. Что такое дурной запах - знает каждый. (...)

Ввиду этого я полагаю, что непристойности не должны быть навязываемы другим без их согласия. Для некоторых это - часть жизненного плана и является добавлением к их радостям. Для других ограничение свободы речи касается не только крика "пожар!" в переполненном театре, но и выкрикивания вульгарностей при детях. Поэтизация всегда более привлекает. Менструация не слишком привлекательна в качестве "месячных", но приобретает некоторый шарм ( по крайней мере для мужчин) в качестве "крови на лике луны" или, как у французов, - "мои цветы расцветают".

Поистине можно многое узнать о своих соседях, если поглядывать в их мусорные ведра. Философствующий мусорщик может развить целую философию жизни на основе того, что он находит на помойке; он может увидеть, что люди выбрасывают, насколько они экономны или расточительны, чем они кормят своих детей. И найдется много людей, которые увидят в нем провозвестника истин, покоящихся на твердом основании. Посмотри, дружок, в мусорное ведро, и ты получишь самые свежие новости относительно человеческого рода! Но это не так. Археологи часто попадают на помойки, и редко куда-нибудь еще, и по этим остаткам они стараются восстановить, каким было общество. Некоторые писатели следуют тому же методу, пытаясь разобраться в нашей жизни и судить о ней по ее отбросам. Но археологи продвигаются в своих исследованиях гораздо больше, когда обнаруживают город, вроде Помпеи, чем когда просто роются на древних помойках. Видя целый город, они лучше могут судить, что происходило с его людьми, благородными и неблагородными. Приемная и библиотека, гостиная и детская рассказывают о жизни людей больше, чем притон наркоманов. Быт женского монастыря заслуживает большего внимания, чем быт борделя, поскольку монастырь обращается - сколь бы ограниченным ни было это обращение, - к высшим чаяниям человеческой расы, в то время как бордель, - по крайней мере как его описывают порнофилы и сводники, - статичен, и если и движется, то в сторону или вниз. В конце концов, в ребенке больше человечности, чем в опухоли матки, в эмбрионе больше истины, чем в фиброме.

Непристойные книги не больше просвещают и не ближе к "истине жизни" (даже если истина несколько завшивела), чем нормальные книги. Только Толстой мог увидеть то, что написано им в "Войне и мире"; между тем любой достаточно умный студент, сердитый на свою мать, мог бы написать "Философию в будуаре" маркиза де Сада, включая как будуарные сцены, так и философию.

В крайних случаях непристойность становится способом жизни. Порнограф, приговоренный к жизни в спальне, вечно стремящийся к обетованному оргазму, никогда не увидит леса, океана и солнечного света. Скатолог, запертый в своей благоухающей кабинке, должен перебирать все, что попадает в руки, чтобы доказывать, что если это не "омьред", то обязательно в "омьред" превратится. Оба - неудачники, потому что порнограф никогда не найдет волшебную, всеудовлетворяющую вагину, которую ищет, а скатологу никогда не удастся превратить в золото все фекалии, которыми он себя столь трудолюбиво окружил. Порнографу все-таки немного лучше, он хоть обретает некие преходящие удовольствия, в то время как из туалета можно получить только горшок с не-золотом. Выкрикивание непристойностей может кое-кому принести облегчение, но это лишь подтверждает факт, что слова имеют особую психологическую нагрузку.

Ребяческая теория, что стоит только наговорить достаточно грязных слов, и все будет хорошо, не работает, как выясняется лет пять или десять спустя. Это изначально подход неудачника. Сказав "омьред" или "... твою мать" сто тысяч раз (по меньшей мере тридцать раз каждый день), сквернослов почти всегда (как свидетельствует мой клинический опыт) обнаруживает, что дела стали хуже, а не лучше, и ему остается только скрежетать: "Посмотри, как я старался! Почему это всегда происходит со мной?" А это лишь доказывает, что старание - не ответ, и дела не пойдут лучше, если он произнесет свою излюбленную непристойность даже триста раз в день.

Неудачника делает неудачником не сама теория, а то, как она применяется. Победитель, исходящий из той же предпосылки, выделит себе на это два дня и осуществит всю программу в 50 000 ругательств в день и посмотрит, будет ли получен желаемый результат. Если нет - он найдет новую теорию, ведущую к успеху, и будет опираться на нее, выиграв десять лет. Такова разница между неудачником и победителем в жизни. Кто ты: победитель или неудачник, - это самая важная вещь, которая определяет жизненный путь человека и его достижения.

Есть другие люди, которые согласны с тем, что незваная непристойность оскорбительна и потому достойна порицания... Но существует два рода ситуаций, когда непристойность может быть эффективной именно в силу своего неприличия: соблазнение и забава. При соблазнении непристойности могут использоваться в качестве рекламы своего товара. Это искусство эксплуатации природной красоты.

Непристойность для забавы - это сатира на испорченность, а сатира - это хирургический смех, вскрывающий нагноения хитростей тела и человеческих отношений. Следовательно, непристойность для забавы делает жизнь менее непристойной. (...)

Но сатира отличается от непристойности как выражения бунта: "Я хочу сказать эти грязные слова, и посмотрим-ка, что будет написано на ваших лицах, насколько вы держитесь за вашу благопристойность, перестанете ли вы меня любить за это, вы, свиньи".

Точно так же юмористические поэмы времен Реставрации о триппере и Великом Сифилисе, по-видимому, неизбежных и неизлечимых для гуляк тех дней, отличаются от жалостливых и слюнявых писаний на ту же тему некоторых современных авторов. Непристойности наиболее противны, когда принимаются всерьез произносящим или слушающим их. Если они произносятся шутливо, а не швыряются в лицо, как гнилые апельсиновые корки, читатель или слушатель волен либо разделить забаву, либо уклониться и сказать: "Мне это не нравится".

Каламбуры, шутки, лимерики - излюбленные способы забавляться непристойностями. К сожалению, количество возможных каламбуров, которые можно придумать вокруг шести основных непристойных слов, ограничено, и все они давным-давно придуманы. Количество возможных неприличных шуток больше, но значительная их часть также восходит к давним временам, поскольку сотни миллионов студентов провели сотни биллионов часов в сотнях тысяч таверн за последние столетия. (...)

Возможно, что непристойности уместны, когда люди занимаются любовью. Поскольку это "первичная" сцена, то первичные образы, по крайней мере сексуального рода, могут иметь здесь ценность. Это не подразумевает ни соблазнения, ни эксплуатации. Когда занимаются любовью, оба партнера уже дали свое согласие, и каждый активно заинтересован в возрастании наслаждения другого. Нет необходимости отвергать возникающие первичные образы; для некоторых они расцветают пышным цветом. Они усиливаются и сами в свою очередь усиливают множество ощущений, которые они высвобождают: зрение, звуки, прикосновение, запах, вкус и тепло, которое разгоряченные тела отдают друг другу. Это нечто совершенно иное, чем использование непристойностей в качестве оскорбления или богохульства.

(...) Наиболее беспокойный вопрос в области сексуального образования - "Как вы объясняете секс вашим детям?" Причина в том, что это довольно пустой вопрос, в котором не больше смысла, чем в вопросе, как вы объясняете детям геометрию (или историю, или домоводство). Нужно несколько лет обучения и домашней работы, чтобы "объяснить" историю или геометрию, и при этом мало кто из детей, да и не все учителя, действительно "понимают" предмет. Многие родители кончают тем, что говорят себе (или друг другу): "Да не знаем мы, как объяснить секс нашим детям, вот нескладехи!" - Или еще хуже: "Ха! Я единственный из родителей, умеющий объяснить секс своим детям!" На самом деле плохи не родители, а идея, что действительно есть такая вещь как "секс", которую можно "объяснить". Это мало чем отличается от, например, готовки, если пытаться ее "объяснить" (...) Может быть, полезно поговорить о паре и запахе из кастрюли, но вы не сделаете девочку хорошей хозяйкой, рисуя ей схемы прокладки газовых труб или предупредительно описывая ядовитые грибы. Тут нельзя отвести сына или дочь в сторонку (в сторонку - от чего?) и сказать: "А сейчас я объясню тебе секс. А + В = С. Вопросы есть? Спокойной ночи, малыш, пора спать".

(...)

Это - про сексуальное образование для младшего возраста, от трех до одиннадцати. Сексуальное образование для школьников среднего возраста, от двенадцати до двадцати, немногим лучше.

(...)

В идеале полный сексуальный словарь должен состоять из четырех слов. Родительский или моральный аспект личности, действующий как своего рода консультант, нуждается в словах "да" и "нет". Взрослый, рациональный и ответственный аспект, тот, который подписывает контракты и соглашения с другими людьми, также нуждается в "да" и "нет". Ребенок, или инстинктивный аспект, та часть человека, которой, собственно, это касается больше всего, нуждается лишь в одном слове для выражения своей реакции: "у-у-у!". В тех редких случаях, когда Родитель или Взрослый ошиблись в своих суждениях, Ребенку может быть нужно "ффу". Все, что сверх этих четырех слов, означает, что с кем-нибудь что-нибудь не в порядке. Разве что можно оставить в резерве "Потрясающе!" - Некоторые не понимают, когда и почему люди говорят "у-у-у" и "Потрясающе!", но для тех, кто знает, в чем дело, нечего добавить. Таким образом, есть те, для кого жизнь - это "да" и "у-у-у!", и другие, для кого она "нет" и "ффу!".

Рассмотрев таким образом некоторые из проблем, возникающих в разговоре о сексе, и найдя решение некоторых из них, мы можем перейти к самому разговору; посмотрим, что нам удастся по сравнению с нашими предшественниками. Но будем помнить, что истина рядится в шутку, более того, часто это просто - шутка, высказанная всерьез.

Жизнь - это объединение сложных химических соединений в ряды, кольца, спирали. Первое и наиболее важное дело всего живого - выжить, то есть препятствовать вторжению разрушения извне и поддерживать совместную работу рядов, колец и спиралей. К сожалению, любое живое существо подвержено опасности. Если оно проходит сквозь них, то лишь для того, чтобы рано или поздно постареть. Тогда ряды, кольца и спирали теряют свою упругость, и организм постепенно умирает. Ничто живое не может жить вечно в качестве индивидуума, и для выживания нужно воспроизведение. Если живые существа не воспроизводятся в достаточных количествах, чтобы пережить все опасности, род постепенно вымрет, как вымерли динозавры и дронты. Следовательно, самая важная вещь, которую индивидуум любого вида может сделать после того, как он обеспечил собственную безопасность, - это воспроизведение.

Хорошо известно, что половое воспроизведение - один из предпочтительных способов, так что секс - самая важная, после выживания, вещь для каждого организма, который наделен полом. Некоторые животные, такие, как пауки, готовы отдать за это свою жизнь.

Некоторые люди тоже так поступают, хотя большинство людей старается этого избежать. Таким образом, секс - это средство выживания. Для выживания индивидуума необходимо защищать тело, секс же необходим для выживания рода. Тело смертно, гены же могут жить вечно, если передаются от одного тела к другому в следующем поколении. Это как палочка, которую один передает другому в биологической эстафете, которой не видно конца. Впрочем, иногда она кончается, как сказал поэт, жалобным воем, а иногда угрожает взрывом.

Пол - это результат эволюции и выживания наиболее приспособленных, и люди находятся на верху этой пирамиды. Люди более забавны, чем какие-либо иные существа, и человеческий секс лучше других (по крайней мере для людей), так что, как патриоты человеческой расы, мы должны гордиться. Кто этого не делает, может отправляться туда, откуда он пришел, - к медузам.

До полового воспроизведения были еще два способа в животном царстве, или в том, чему предстояло стать животным царством. Низшие организмы (то есть это мы полагаем их низшими, и до сих пор это еще не встретило возражений с их стороны) размножаются посредством двойного деления. Это одноклеточные малыши, которые едят до тех пор, пока не становятся слишком большими для своей оболочки; тогда они разрываются пополам, и на месте, где раньше был один, появляются два. Это больше похоже на Крючок с Приманкой ("Вот куда мы опять попали!" или даже "Почему это всегда со мной случается?"), чем на "у-у-у". И, конечно же, это очень однообразно, потому что обе дочерние клетки сделаны из тех же колец и спиралей, что и материнская клетка, так что у них маловато простора для проявления оригинальности. Хуже того: поскольку все клетки одинаковы, то любое изменение в среде, которое разрушает одну из них, скорее всего, разрушит их все.

Конъюгация - уже некоторое улучшение. Это предполагает участие двух организмов, одноклеточных одного и того же вида. Они прижимаются друг к другу и обмениваются некоторыми кольцами и спиралями, прежде чем разойтись. В результате дочерние клетки оказываются смешанными, и каждая несколько отличается от родительских клеток. Это помогает им выживать, потому что изменения в окружающей среде могут убить одних, но другие, которые от них отличаются, могут остаться в живых. У таких организмов нет мужских и женских клеток, по крайней мере, их трудно отличить.

Более близка людям копуляция; животные, к которым это относится, уже разделены на два пола. Мужская особь тем или иным образом обычно внедряет свою сперму в женскую особь и оплодотворяет ее яйца. Поскольку сперма содержит многие различные гены, так же как и яйцеклетка, то в результате получается нечто вроде танца со сменой партнеров, и возможно множество различных комбинаций. Если не говорить об идентичных близнецах, все потомки отличаются друг от друга, что увеличивает шанс, что некоторые выживут при любых изменениях в музыке небесных и земных сфер. Есть животные - например, рыбы, - которые двуполы, но не копулируют, поскольку женские особи откладывают свои икринки в воду, и уже в воде мужские особи оплодотворяют их спермой. Улитки, по-видимому, получают удовольствия больше всех, не считая человека, поскольку являются гермафродитами и копулируют двумя концами одновременно.

Спаривание - это то же, что копуляция, хотя и звучит романтичнее. Этим словом пользуются любители птиц, школьные учителя и покровители домашних зверушек. Это подразумевает, что копулирующие животные тщательно выбирают партнера и очень его любят, но это не обязательно так.

У людей это называется "брачным союзом" - мы уже говорили, что этим выражением пользуются по большей части священники. Это означает, что присутствует или должен присутствовать духовный элемент, который делает это даже более прекрасным, чем спаривание животных; но это также не всегда соответствует истине. Тем не менее, такие союзы обычно считаются благословенными, особенно если производят потомство.

Из всего вышесказанного возникает ощущение, что цель всей процедуры - воспроизведение, но это не всегда верно, и даже не верно в большинстве случаев, если речь идет о людях. Человечество проделало большой скачок, отделив удовольствие секса от его биологической цели, и человек - единственная известная форма жизни, способная по своему желанию устроить секс без воспроизведения потомства и воспроизведение без секса.

Как мы видели, сексуальное воспроизведение является усовершенствованием бинарного деления и конъюгации. Это способ перемешивания генов для обеспечения большего разнообразия потомства, что создает большие возможности выживания в изменяющихся условиях внешнего мира. Организмы, ищущие сексуальных партнеров, позволяют себе заходить дальше и идти на больший риск, нежели те, кто довольствуется менее чарующими способами воспроизведения. И чем более привлекателен секс, тем дальше организм отправится на поиски его, и тем на больший риск осмелится пойти. Следовательно, с биологической точки зрения секс и его удовольствия - прекрасное средство для создания большого разнообразия организмов, живущих в весьма разнообразных средах, и для эволюции более приспосабливающихся и отважных форм жизни.

Объяснения, которые я до сих пор давал, могут удовлетворить пытливую улитку, так что она уползет, более печальная, но и более мудрая; но это не слишком помогает в понимании тех вибраций, которые проходят через мужчин и женщин в повседневной жизни. Так что теперь я предлагаю список некоторых вещей, которые связываются с сексом в человеческой жизни: чем секс может быть временами почти для всех, и чем он может быть почти для каждого. Прежде всего речь идет об оплодотворении: трепетный бросок спермы в плодородную каплю яйцеклетки, вдувающий новую жизнь в пульсирующее цветение. Но это может быть сделано без секса, с помощью искусственного оплодотворения. (Знаете ли вы, что существует самостоятельная профессия, состоящая в спринцевании индюшек, так что этих несчастных птиц не только ощипывают и съедают, но к тому же еще обманывают и спринцуют?)

Во-вторых, о зачатии, что может быть, а может не быть сексуальным, но удовлетворяет потребность женщины наполниться растущей новой жизнью и потребность мужчины наполнить ее и изменить ее тело и ее жизнь силой и властью своего инструмента.

В-третьих, речь может идти о долге для людей, которые думают и говорят об этом подобным образом. Вот что они говорят: долг женщины - рожать мужу детей, долг мужчины - давать их жене; долг женщины - уступать желаниям мужа, а долг мужа - дать ей то, чего она не могла иметь, когда была девушкой; а в наши дни долг женщины и мужчины - одарить друг друга вожделенным оргазмом.

В-четвертых, это может касаться ритуалов: ритуал ночного секса или утреннего секса; секса по поводу годовщины или по поводу пасхи.

В-пятых, это может быть облегчение, освобождение от сдерживаемых напряжений, вызывающих возбуждение, неудобство или даже боль. Как бы ни сопротивлялся человек подобному освобождению и сколь бы ни считал это недостойной распущенностью, рано или поздно он находит себе для этого оправдание, хотя некоторые продолжают борьбу с искушением, наслаждаясь при этом чувством собственного благородства и праведности. Для таких людей освобождение достигается посредством того, что называется "отдушина". Если "отдушиной" оказывается человек, то возникает чувство вины за использование человека в качестве "отдушины". Если же эта "отдушина" рассматривается в качестве человека, возникает чувство стыда за недостаток человечности. Если облегчение не требует другого человека, по принципу "каждый сам себе жена" или "медовый месяц в руках", как они это называют - тогда мужчина ощущает тайный триумф самодостаточности вместе с одиночеством, разочарованием и отторженностью от человеческой расы, потому что это - один из первородных грехов, к которому многие вынуждаемы своей личностью или обстоятельствами.

В-шестых, это может быть новое физиологическое приспособление к жизни, соглашение, дающее взаимное ощущение благополучия.

В-седьмых, это может быть удовольствие, к которому неустанно стремятся, вечная погоня за обетованным оргазмом.

В-восьмых, это может быть взаимно приятное развлечение, способ провести время в ожидании Санта Клауса или смерти.

В-девятых, это может быть игра соблазнения и отступления, ссор и примирений, когда постель превращается в арену для всевозможных психологических игр, как уже известных, так и совсем новых, с изощренной изобретательностью рождаемых в отношениях между мужчиной и женщиной.

В-десятых, это может быть средством для достижения единства и понимания, для закрепления достигнутых соглашений и для заключения новых, для приближения к встрече двух душ, двух линий, скользящих вдоль тщательно возведенного для них барьера.

В-одиннадцатых, это может быть интимность и привязанность, сплавление двух твердых тел в огне страсти в союз, который может стать вечным, если не разобьется под ударами молота жизни или не сотрется монотонными каплями тривиальностей, которые вечно тут как тут.

В-двенадцатых, это может быть предельное и вечно обновляемое выражение любви, кульминирующей естественным продуктом, оплодотворенной яйцеклеткой, давая тем самым завершение круга.

Часто вопрос "Да что же он вообще дает, этот секс?" задается с оттенком отчаяния. Это обычно означает две вещи. Во-первых, "почему я так ужасно этого хочу?" Ответ в том, что мы так устроены. Не будем забывать, что мы все начинали в качестве моллюсков, и потребовались миллионы лет естественного отбора, чтобы превратить нас в людей. Более сильные и более энергичные организмы, которые "ужасно этого хотят", в конце концов оставят больше потомства, и их вид скорее выживет, чем те, кто не так хочет. Так что мы стремимся получить это, как только можем, если только не запутались совершенно, а самые различные люди стараются запутать нас еще больше. Это приводит нас ко второму аспекту, который беспокоит множество людей: "Когда же мне достанется?" - Ответ состоит в том, что вы получите это, как только будете готовы. Вы можете получить это хоть сейчас, если согласитесь пойти достаточно далеко и принести необходимые жертвы, и принять то, что окажется связанным с этим. Вам придется столкнуться с последствиями: может быть, физическими, психическими, моральными, может быть, с предательством себя или своих родителей; так что, может быть, лучше подождать, пока придет время. В некотором смысле ожидание - жалкий способ жизни, он расходится с природой, но - каждый волен иметь свои собственные "но" или выбросить их все вон.

Секс лучше всего выполняет свои цели, когда он самодостаточен. Эти цели можно разделить на две группы: те, которые развивались в течение биллионов лет работы природы, и те, которые возникли десяток тысяч лет назад благодаря работе человеческих умов.

С точки зрения природы наши тела не имеют никакого смысла, если они не продуктивны. Мы живем на очень маленькой планетке - Юпитер в 1300 раз больше - и наше отличие от других небесных тел состоит в том, что наша Земля населена прямоходящими людьми. Чтобы она продолжала быть обитаемой, мы должны воспроизводиться так быстро, как мы умираем, или быстрее. Следовательно, если у секса есть какие-либо цели, то величайшая, или космическая цель состоит в выживании нашего вида, а за ней просматривается цель продолжающейся эволюции посредством вариантов, то есть скрещиваний и улучшения посредством естественного отбора. Так что в этом отношении наши тела нужны лишь как носители спермы и яйцеклеток, а сами по себе не имеют большого значения. Наш единственный долг перед космосом - доживать до половой зрелости, чтобы иметь возможность воспроизводить свой род. Единственная функция спермы и яйцеклеток, в свою очередь, - быть носителями и оболочками для генов, которые в них содержатся. Иными словами, загадка, отличающая Землю от любой другой глыбы, летающей в космосе, - это пригоршня человеческих генов; я говорю это буквально, потому, что все гены человеческой расы могут уместиться в вашей ладони. А сперма и яйцеклетки существуют только для этих генов, а наши тела - ради спермы и яйцеклеток, и в этом состоит их священная миссия. В великом устройстве вселенной по замыслу творца каждый из нас - почтовый ящик для некоего великого Письма-эстафеты, о назначении которого мы никогда не узнаем, как всякий почтовый ящик не ведает, какие новости он несет в своем животе. Секс - топливо, которое влечет этот великий проект вперед, без секса он бы замер и распался, оставив лишь сухие кости в знак того, что когда-то существовал.

Тогда человеческую жизнь можно рассматривать как подготовку к нашей роли в произведении, за которым следует выращивание того, что произведено, а затем угасание, после того как это передано новому поколению. К счастью, многие могут по-прежнему наслаждаться сексом и после того, как их роль выполнена. Те, кто не смог участвовать в воспроизведении, в силу ли конституции или предопределения, могут все же быть привлекаемы друг к другу в великом экстазе, который отчасти компенсирует то, что они потеряли.

За помощь в реализации этого редкостного устройства Природа предлагает нам обычное и замечательное вознаграждение. Оргазм - это то, чем она расплачивается с нами за произведение ребенка.

С невероятным великодушием она позволяет нам черпать сколько нам угодно из ее корзины с удовольствиями и даже не требует их назад, если нам не удается быть продуктивными. Она также одаряет нас щедрой пенсией, когда мы становимся слишком старыми для продуцирования. И она не наказывает нас, когда мы пытаемся одурачить ее с помощью контрацептивов. Для религиозных людей все это должно быть несравненным примером Божьей милости. Есть, правда, одно исключение: страшные болезни, которые овладевают нами, как кажется, случайно. С другой стороны, тем, кто совершенно отвергает эти дары, остается быть медленно пожираемыми завистью и каменеть: то, что делает фригидным и секс, делает фригидными и их мозги.

Боковой побег секса - стремление устроить гнездо; это заставляет мужчин строить дома, а женщин - украшать их, обеспечивает детям уютное жилье, пока они ждут своей очереди. И, к счастью, мужчины и женщины привязываются друг к другу, так что все это поддерживается "на ходу". По крайней мере так должно быть; химический круговорот тела и устройство нервной системы обеспечивают это, если не вмешивается ничто постороннее.

Это - что касается природы и того, что она создала в течение эволюции от первых примитивных генов, сформировавшихся в океане, до человеческих семей, объединяющихся в общество для взаимопомощи. Но сами мы не удовлетворяемся тем, чтобы быть просто носителями семени, и мы разрабатываем секс и его возможности, превращая это в нечто более сложное и тонкое.

Во-первых, из секса проистекает наше бессмертие. Наши дома и заводы, наши фермы и фабрики, книги и картины, все эти продукты нашего труда и разума, которые мы накапливаем и передаем нашим детям, - рано или поздно исчезнут, как нам говорят. (...) Наша последняя надежда, что наши дети, порождение нашего секса, выживут, а наши внуки, порождение их секса, будут что-то о нас помнить, и наши наследники в далеком будущем узнают о нас из легенд, как об Основателях Племени.

Во-вторых, мы уже говорили о более непосредственных приобретениях. Даже как простое удовольствие это спорт, более популярный в каждой стране, чем футбол, крикет или телевидение; всегда готовое утешение бедных и вожделенное наслаждение богатых. Секс делает приятными часы, которые иначе были бы скучными и безотрадными; некоторые культивируют его как редкое растение, чтобы выжать из него до последней капли дурманящее наслаждение. Это оправдание привязанностей, которые мы продлеваем любой ценой. Это привязывает нас к человеку, оказывающемуся единственной надеждой в нашем космическом уделе одиночества. Для тех же, кто находит друг в друге духовное свершение, - это мистическая форма первичного единения.

Для того, чтобы помочь супругам, имеющим проблемы в браке, необходимо выяснить, на чем базируются некоторые из их ожиданий. С этой целью с ними рассматривается брак их родителей, братьев или сестер.

На основании концепции, которую можно было бы назвать концепцией дублирования родительских свойств, индивидуум научается мужской или женской роли в значительной мере от своих родителей и имеет тенденцию неосознанно использовать в своей семье модель отношений родителей независимо от того, нравятся они ему или нет. Важным моментом является доминирование в семье (кто из родителей "командовал", а кто подчинялся).

Сравнительные исследования Тerman (1938) в благополучных и конфликтных супружеских парах подтвердили, что на уравновешенность связей существенное влияние оказывают благоприятная модель брака родителей, хорошие отношения отца к матери, счастливое детство. Уравновешенные супруги были спокойными и в детстве, их редко наказывали, чаще ласкали, с ними более открыто говорили о вопросах секса.

Концепция дублирования свойств братьев и сестер Toman (1976), в соответствии с которой индивидуум стремится в новых социальных связях реализовать свои отношения к братьям и сестрам. Более устойчивые и удачные браки наблюдаются в тех случаях, когда отношения между партнерами строятся именно по такому принципу, естественно, с учетом половой принадлежности. В этом смысле супружеские отношения могут быть полностью комплиментарными (муж имел младшую сестру, а жена - старшего брата) или частично комплиментарными (оба имели старших братьев или сестер, из которых по меньшей мере один тождествен кому-либо из супругов). При некомплиментарных браках отмечается связь с порядком ребенка в родительской семье (например, оба партнера были самыми старшими среди детей) либо с полом (один партнер или оба имели только братьев или только сестер, помимо братьев или сестер одного пола). Особое место занимают дети, не имевшие ни брата, на сестры; у них в семье была только одна модель - родительский брак.

(...) Приведенные выше рассуждения могут создать впечатление, что брак бывает конфликтным (с точки зрения доминирования) только тогда, когда оба супруга претендуют на главенствующую роль в семье, или спокойным, благодатным, кооперативно-ассиметричным (патриархального или матриархального типа) только в том случае, если один из супругов охотно берет на себя руководство, а другой столь же охотно подчиняется. Однако это не совсем так. В настоящее время преимущественной моделью является кооперативно-симметричный брак. В таком браке супруги взаимодействуют на основе равноправия, возникающие разногласия и проблемы решаются на уровне взаимных соглашений, путем компромиссов. Равновесие может быть достигнуто и путем четкого разделения сфер влияния. Дети, происходящие из таких семей, могут иметь тенденцию к использованию подобной модели отношений в своем браке. По-видимому, на формирование этой модели влияют не только примеры родительских отношений, но и преобладающее общественное положение супругов.

Поначалу кажется, что это несколько надуманная проблема, будто женская логика (если она вообще есть) - это зеркальное отражение обычной, т.е. мужской логики. Такую гипотезу тоже можно принять за основу и на ее базе развивать довольно стройную и, что самое главное, убедительную (по крайней мере для мужчин) теорию. Но при этом возникают некоторые сомнения.

Во-первых, если бы логика, о которой мы хотим написать, строилась исключительно по принципу зеркального отражения, то это была бы скорее обезьянья, а не женская логика. Во-вторых, гипотеза зеркального принципа, конечно же, принадлежит тоже мужчинам, идеализирующим в порыве самовосхищения и самовосхваления свою пресловутую "железную" логику и стремящимся объяснить все иное в виде подобного, но только с каким-то умыслом перевернутого. И, наконец, в-третьих, кое-кому из наиболее прозорливых (а может быть, просто более подозрительных) дано было почувствовать и даже немного понять, что дело здесь связано не с зеркальным отражением. И если уж использовать зеркальную аналогию, то женская логика - это страна "Зазеркалья", в которой действуют другие законы, другие измерения времени и пространства, добра и зла, красоты и истины, справедливости и долга.

Мы, разумеется, не беремся утверждать, что такой мир совершенно неведом мужчинам. О нем высказано много зрелых и глубоких суждений, начиная с анекдотов о женщинах и кончая философскими трактатами. Давайте посмотрим, что же говорится в них...

Средневековый индийский поэт Тирукурал в своих книгах, объединенных общим названием "Любовь". Писал:

Уже только эти стихи убеждают о том, что в женщине есть нечто такое, чего мы, мужчины, не понимаем или не принимаем, во всяком случае, то, что мы просто недооцениваем. И это "нечто" не терпит к себе шутовского отношения. Может быть, не зря предупреждал Козьма Прутков: "Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны..."

И тем не менее некоторые особенности женских суждений и поведения, вызывая поочередно у мужчин то оторопь, то досаду, формируют у последних что-то вроде комплекса растерянности. Его наглядным симптомом служит стремление объяснить неведомое и непонятное посредством уже ведомых и понятных категорий мужской логики. Отсюда и простое объяснение феномена женской логики как перевернутой мужской логики. С таким объяснением кажется легче жить. Хотя в глубине души любой мужчина понимает, что здесь не все концы с концами сходятся...

(...) Существует расхожий стереотип отношений сильного и слабого пола. Сила всегда прямолинейна. Она обычно избегает всяких ухищрений (как впрочем и правил). Однако, как и все, доведенное до своей противоположности, она превращается в свое отрицание: сила становится слабостью. А слабость, надо полагать, силой...Мужчины всегда кичились своей принадлежностью к сильному полу. Возводя в культ мужество, рационализм, свою мужскую "железную" логику. Это, очевидно, мешало им снизойти до женских "слабостей", понять их. И тогда игнорирование и незнание данных "слабостей" привели к тому, что как-то незаметно именно женские "слабости" стали самым слабым местом мужчины.

Действительно, разве изысканная женская противоречивость, парадоксальность и непредсказуемость не вызывают у мужчин чувства обескураженности? По крайней мере, видимо, именно об этом восклицал средневековый корейский поэт Ким Сунжан:

После этого немудрено впасть в отчаяние. Во всяком случае разве не растерянность и обескураженность звучат в устах поэта:

(...) Кто же все-таки и с кем шутки шутит? Мужчины ли подшучивают относительно слабого пола, автор ли в шутку либо всерьез рассуждает о вещах далеко не шуточных или, может быть, женщины вышучивают все то. что думают о них мужчины?

(...) Посмотрим со стороны психологии. Э. Фромм, приверженец психоаналитической доктрины Зигмунда Фрейда, метко заметил, что женщины уступили мужчинам под натиском их превосходящей силы, но они наносят ответные удары, пользуясь своими собственными средствами, главное из которых - стремление выставить мужчин на посмешище. И, надо сказать, это у них здорово получается...

Однако вернемся к проблеме покровительства слабому полу. Покровительство выражает устойчивую связь между мужчиной и женщиной. Человечество путем проб и ошибок выработало узаконенную форму такой связи - брак. Тот же Козьма Прутков замечал, что обручальное кольцо - первое звено в цепи супружеской жизни. Ну а там, где цепь, о каком повелителе может идти речь? Вы лично, читатель, видели когда-нибудь повелителя, которого по жизни (чуть не обмолвился - "пожизненно") ведут на цепи? Проблема здесь очень проста: может быть и есть повелители, но им не знакомо цепное содержание, а те, кто в позе повелителя позванивает звеньями своей привязанности (в прямом смысле данного слова), вряд ли на самом деле представляют собой то, что о себе думают... Вероятно, именно эта забавная ситуация и служит мишенью для женских колкостей.

Внимательный взгляд позволяет выделить и отдельные звенья в цепи добровольного рабства: влюбленность, привычка, закон и мораль. Итак, первое звено - влюбленность. Она ослепляет даже зрячего. И некоторые мужчины это хорошо понимают...

Так писал великий Низами, большой знаток женской психологии. Хотя, скажем откровенно, и для нас это особого секрета не составляет.

Однако, быть может, загадка всесилия женских слабостей в потребности мужчины в добровольном рабстве? И повелителя он разыгрывает лишь по привычке и для собственного самоуспокоения? Вернемся к Фридриху Ницше, так неосторожно порекомендовавшему плетку в обхождении с женщиной. Не исключено, что его слова слишком прямолинейно трактовали. "Лучше мужчины, - пишет он, - понимает женщина детей, но мужчина - больше ребенок, чем женщина. В настоящем мужчине сокрыто дитя, которое хочет играть. О женщины, найдите дитя в мужчине!" И далее: "Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому он хочет женщины как самой опасной игрушки".

(...) Не о плетке повелителя поведал Заратустра устами Ницше. Играя с опасной игрушкой, нужно ведь чем-то обезопасить себя. По-видимому, плетка - как раз такое средство. А это еще больше подтверждает мысль о том, что в общении с женщиной у мужчины возникает комплекс растерянности. Самый простой выход из него - воспользоваться преимуществом пола, силой. И только потом возникает осознание того, что преимуществом женского пола является слабость. Сила действенна только против силы, а против слабости сила - бессильна. Поэтому плетка как выражение силы становится символом мужского бессилия в попытке решить данную проблему силовым способом.

(...) Итак, ни сила, ни "железная" мужская логика не являются действенными средствами против того, чтобы не выставлять себя на посмешище. Чтобы как-то обезопасить себя, нужно знать "противника". Всегда легче тому, кто понимает, в какие игры он играет с женщиной. А ведь эта игра продолжается уже не одно тысячелетие. За это время женщины выработали тот адаптационный механизм, который мы и называем женской логикой. Она и дает им большое преимущество. Ибо мужчины, уповая на свою силу, главенство, общественное положение, разум, даже не обратили на это внимание, по привычке полагая, что положение сильного пора раз и навсегда отведено им природой.

Кстати о привычке. Это следующее звено цепи. Быть может, именно привычка и есть тот самый спасительный круг, который заготовлен на всякий случай в этом корабле на двоих? Писал же А.С. Пушкин: "Привычка свыше нам дана, замена счастию она..." Слаб человек. И привычка заменяет ему характер, делает его судьбу. Однако привычки были свойственны не только слабым. Во всяком случае не всегда привычка - просто проявление слабости.

Известно, например, что Ксантиппа - жена древнегреческого мудреца Сократа - была самой сварливой женщиной из всех тех, имена которых остались в истории. Коллега Сократа философ Алквиад после очередной непередаваемой сцены на базаре заметил, что брань и рукоприкладство Ксантиппы непереносимы. Сократ же отвечал. Что он привык к характеру своей жены, как к вечному скрипу колеса. "Сварливая жена, - добавил он, - тоже, что норовистые кони для наездников. Как они, одолев норовистых коней, легко справятся с остальными, так и я на Ксантиппе учусь обхождению с другими людьми".

(...) Итак, понятия "сильный" пол и "слабый" пол начинают размываться. Скорее всего даже взаимоопределение полов нужно вести не по признакам "слабый - сильный"... Это два мира, две цивилизации. И если хотите, это проблема контакта двух цивилизаций...

Сегодня геронтосексология уже определила свой путь. Три главных направления ее - изучение особенностей половой жизни у пожилых партнеров, сексуальные расстройства в инволюционном и преклонном возрасте и проблема сексологической и семейной реабилитации при соматических болезнях пожилого и старческого возраста.

Социологические исследования показывают, что средняя длительность половой жизни мужчин и женщин гораздо больше, чем это предполагалось раньше. Связано это с двумя обстоятельствами: во-первых, ранним началом половой жизни у юношей и девушек, которая может протекать как в форме традиционного полового акта, так и в виде петтинга ("безопасный секс") и, во-вторых, расширением числа людей пожилого возраста и преклонного возраста, живущих половой жизнью. Таким образом, половая жизнь охватывает у многих период более пятидесяти лет, в течение которых физиологическое, психологическое и социальное состояние партнеров изменяется в значительной степени.

Современное понимание сексологической нормы, как известно, характеризуется переходом от доминирования количественных показателей к признанию ведущего значения качества половой жизни. Так, в конце XIX в. и в первой половине XX в. считалась правильной рекомендация постепенного уменьшения числа половых сношений в связи с возрастом. В целом, это сводилось к тому, что после 40-45 лет "нормальным" считался один половой акт в неделю, а после 55-60 лет - одно половое сношение в две недели. При этом не учитывались индивидуальные особенности партнеров - половая конституция, гормональная обеспеченность, общее соматическое состояние, темперамент, эмоциональная сфера, культурные факторы и т.д. Отсутствие в нашей стране в последнее время массовых, социо-сексологических обследований, вообще, не давало картины реального положения дел в обществе.

Переход от количественных критериев к качественным в оценке возрастной сексологической нормы предусматривает сохранение за первыми лишь ориентировочного значения при крайних вариантах. Ведущими являются такие качественные показатели как наличие полового влечения (состояние нейро-гуморальной составляющей), общее самочувствие после полового акта, наличие эякуляции (с оргазмом) у мужчин и четкого оргазма у женщин, отсутствие нежелательных отклонений со стороны внутренних органов, улучшение сна и нейро-вегетативная стабильность, психологическая удовлетворенность (самоутверждение) партнеров и т.д. Очень важное значение имеет ритмичность половой жизни, ее соотнесение с общими биоритмами организма. Какая-либо причинная связь между климаксом у женщин и снижением у них полового влечения, что часто служит основание для врачебных советов "прекратить половую жизнь" является ошибкой. Наоборот, и во время климактерического периода и после него мы часто наблюдали усиление полового влечения, потребность в половой жизни (чему уже на уровне патологии соответствует так называемая "климактерическая нимфомания").

В пожилом возрасте возрастает роль психологического компонента копулятивного цикла, подготовительного периода (форшпиль), который характеризуется богатством и разнообразием ласк. Пожилые люди обычно имеют большой опыт половой жизни, что позволяет (особенно мужчинам) прекрасно компенсировать некоторое снижение эрекции (что бывает не всегда) за счет подготовительного периода, элементов петтинга, альтернативных форм половой жизни и т.д. Страстная любовь некоторых молодых женщин к "старикам" не сводится к расчетливости и меркантилизму, но может исходить из сложного сочетания физиологических и психологических потребностей. Это прекрасно показали А.С.Пушкин (поэма "Полтава"), Э.Золя (роман "Доктор Паскаль") и др. А.С.Пушкин писал:

Психоаналитики в этом случае интерпретируют пожилого мужчину как бессознательный образ отца, считая указанную ситуацию проявлением комплекса Электры.

Сексуальные расстройства у мужчин в пожилом возрасте и преклонном возрасте часто безапелляционно трактуются как следствие воспалительных процессов в урологической сфере (простатиты, колликулиты, эпидидимиты), а также мифического "истощения" спинного мозга под влиянием его перераздражения, "перегрузки" половыми "излишествами" и т.д. При этом не учитывается положительная укрепляющая и защитная роль рефрактерных фаз. Что касается простатитов, то не имеется достаточно обширных статистических исследований, которые доказали бы связь сексуального расстройства с воспалительным заболеванием. Напротив, как показал на нашей кафедре Л.Я. Рапопорт, после полного излечения простатита сексуальное нарушение остается, что доказывает его функциональный, психогенный характер. Справедливо показано, что адекватным лечением половых нарушений является психотерапия и психологическая реабилитация личности этих больных.

Отсутствие оргазма у женщин (аноргазмия) пожилого возраста довольно редко связано с гормональными и другими соматическими, неврологическими нарушениями. Гораздо чаще имеют место психогенные (невротические) формы аноргазмии и погрешности в сексуальной технике, вызванные крайне высокой неосведомленностью партнеров в этом вопросе.

Психические нарушения в пожилом возрасте (инволюционные, сосудистые, органические) несомненно, влияют на половую функцию. Иногда сексуальные расстройства носят временный характер (например, при депрессиях, тревожном синдроме половая функция подавляется). В то же время атеросклеротические, атрофические процессы в головном мозгу ведут к растормаживанию половой потребности, агрессивности и неадекватности в ее удовлетворении. Естественно, лечение основного заболевания стоит на первом месте. В то же время нельзя забывать о сексологической реабилитации. Иногда она элементарна и сводится к употреблению эректора, обучению пользования им. В других случаях (при сохранении полового влечения, но снижении эрекции) показано медикаментозное лечение и применение (временно или постоянно) альтернативных форм половой жизни в виде петтинга. Во всех случаях показана психотерапия ободряющего и активирующего типа ... и косвенная психотерапия (физиотерапия, иглорефлексотерапия, гомеопатия и т.д.).

Термин "импотенция" (бессилие) мы считаем неоправданно расширенным. Его следовало бы сохранить по отношению к так называемому "паралитическому" бессилию, к последствиям органических неврологических заболеваний и к выраженным травмам и недоразвитиям половых органов. В остальных случаях имеется снижение эрекции (гипотенция), ее лабильность, зависимость от партнера (диспотенция), ипохондрическая фиксация на функции половых органов (так называемая "мнимая импотенция" по Г.С. Васильченко).

В последнем случае термин "мнимая" может подать повод к недоразумению - такое расстройство, безусловно, является реальным, объективно существующим, а не мнимым, но суть его состоит в тревожно-ипохондрической настроенности больного, которая и ведет к снижению или отсутствию эрекции.

Третье направление развития геронтосексологии - сексологическая реабилитация соматических больных в пожилом возрасте - требует (...) тщательного функционального обследования. В то же время принципиальный подход заключается в том, что во всех случаях, в той или иной форме половая жизнь должна быть восстановлена. Многие соматические возрастные заболевания значительно "помолодели". Инфаркт миокарда часто имеет место в 40-45 лет (и раньше). Жена больного может быть моложе (30-35 лет), и это не будет существенной разницей в брачном возрасте. Но стандартная рекомендация полового воздержания может привести к супружеской дисгармонии и даже распаду брака. Поэтому наряду с соматической (восстановление функциональных возможностей сердечно-сосудистой системы), психологической (восстановление полноценной личности, лечение страха, тревоги, ипохондрической фиксации) и социальной реабилитацией (восстановление социального статуса, возвращение к труду) должна постоянно осуществляться сексологическая реабилитация (восстановление половой жизни по этапам, в зависимости от комплексной оценки всех видов реабилитации, приведенных ранее). Здесь может быть рекомендована "половая жизнь под защитой нитритов" и других медикаментозных средств, постепенное удлинение периода полового общения, перенос центра тяжести копулятивного цикла на подготовительный период с целью укорочения полового акта и снятия тем самым излишней нагрузки на сердечно-сосудистую систему, альтернативные виды половой жизни как более легкие, сексуальная аутостимуляция жены и т.д. Постоянная половая удовлетворенность обоих супругов приводит к ликвидации и смягчению многих конфликтов в семье, которые, на первый взгляд, имеют бытовой характер или сводятся к общим расплывчатым формулировкам: "несходство характеров" и др.

Психологическая рационализация приводит к тому, что неудачливые в сексе и в жизни люди используют возраст как ее основу. Нередко говорят: "Мое время ушло"; "В конце концов, секс - не главное в жизни"; "Мы - люди серьезные, нам не до половой жизни" и т.д. Все это не более чем психологическая защита (рационализация) против того факта, что половая жизнь не удалась, или нежелательна, или продиктована опасением оказаться несостоятельным и т.д. Необходима длительная психогигиеническая и психопедагогическая работа, направленная на формирование нового взгляда на половую жизнь в пожилом и преклонном возрасте. Половая жизнь - неотъемлемое право и возможность у огромного большинства людей в этом возрасте. Геронтосексология касается интересов миллионов людей, и в связи с этим ей должно уделяться постоянное внимание со стороны врачей всех специальностей.

(...) Вплоть до недавнего времени о любви предпочитали писать поэты, писатели и философы, но не психологи или другие ученые. Хотя и прорекламировалось, что "любовь правит миром", лишь немногие сексологи (включая и авторов этой книги) уделяли серьезное внимание этой теме. Между тем всем, так или иначе знакомо это чувство. Многие мечтают о нем, борются с ним или наслаждаются им. Не будет преувеличением сказать, что большинство из нас любовь приводит в замешательство.

(...) Мы сосредоточим внимание на сложных взаимосвязях, существующих между любовью, сексом и браком, и попытаемся хоть в какой-то степени разобраться в них.

Дать определение любви - довольно сложная задача. Можно любить жену, мужа или просто близкого человека, и в то же время любить своих детей, родителей, родственников, собак, кошек, родину, Господа, а также радугу, шоколадный пломбир и Бостонскую бейсбольную команду. И хотя мы во всех случаях пользуемся одним и тем же словом, тем не менее, каждый раз оно означает нечто иное.

Когда речь идет о любви двоих, вероятно, наиболее простое определение любви можно найти в книге Р. Хайнлайна "Чужой в чужой стране": "Любовь - это такое состояние, когда счастье другого становится неотделимым от вашего собственного счастья". Несомненно, это именно та любовь, которую описал Шекспир в "Ромео и Джульетте", о которой поют популярные певцы и ради которой английский король Эдуард VIII отрекся от престола, чтобы жениться на той, кого он любил.

(...) Так как и любовь, и сексуальное влечение могут быть страстными и всепоглощающими, то трудно разграничить их по интенсивности испытываемого чувства. Важно, что именно скрывается за ним. В целом же сексуальное влечение узко направлено и его можно легко удовлетворить, в то время как любовь - чувство более сложное и постоянное. При чисто сексуальном влечении элементы заботы и уважения сведены к минимуму; возможно, они и есть, но как бы отодвинуты на задний план. Стремление познать другого человека определяется только чувственным или физическим, но не духовным желанием, поэтому его и нетрудно удовлетворить. В то время как в любви, каким бы сильным ни было стремление к сексуальному единению, большую роль играет уважение к любимому человеку. Без уважения, внимания и заботы наше влечение к другому будет лишь имитацией любви. Уважение позволяет нам оценить самобытность и цельность натуры любимого и тем самым ограничивает наш эгоизм.

(...) Авторы книги "Любовь как наркотик" (Пиль и Бродский, 1976) высказывают любопытное суждение о том, что может произойти, когда в любовных отношениях отсутствуют уважение и забота. Они считают, что такие отношения - одна из причин, приводящих людей к злоупотреблению алкоголем или наркомании. В результате "любовь" становится своего рода наркотиком...

Действительно, очень трудно разграничить любовь и влюбленность. И несмотря на то, что многие исследователи пытались определить границы любви, мы придерживаемся следующей точки зрения: "Единственное реальное отличие любви от влюбленности заключается в глубине испытываемого чувства и степени увлеченности другим человеком" (Уолстер и Уолстер, 1978)...

Довольно редко случается, чтобы страсть и волнение, сопутствующие романтической любви, длились дольше нескольких лет. Обычно романтическая любовь сменяется (иногда с кратковременными вспышками прежнего пыла) другим типом любви, который соответствует постепенно наступающей стадии "равновесия". Это состояние определяется как любовный союз. Он выглядит как спокойная и прочная любовь, основанная более на общности интересов, привязанности, доверии и соучастии, чем на порыве страсти.

При этом любовный союз вовсе не жалкая или неравноценная замена романтической любви, хотя он и может выродиться в чрезмерно будничные и рутинные отношения, если исчезнут внимание и уважение друг к другу. В большинстве любовных союзов сексуальные отношения достаточно гармоничные и удовлетворяющие обоих; партнеры разнообразными способами добиваются того, чтобы взаимное удовольствие постоянно возрастало. Любовный союз не столь бурный и значительно более предсказуемый, нежели романтическая любовь, поэтому множество людей стремится к нему, желая обрести тихое и надежное пристанище.

Любовный союз характерен для брака или иной долговременной формы совместной жизни, потому что в отличие от романтической любви в нем значительно меньше собственнического и потребительского отношения друг к другу. Такой союз позволяет обоим продолжать свою, во многом независимую от другого жизнь: работать, воспитывать детей, общаться с друзьями и проводить свободное время - все с минимумом препятствий со стороны спутника жизни. Любовный союз жизнестоек и прочен в противоположность романтической любви, основывающейся только на идеалах и фантазиях...

Говорить о любви, не связывая ее с браком, это все равно, что говорить о свободном предпринимательстве, не упоминая о деньгах. Конечно, понятия "любовь" и "супружество" отнюдь не тождественны, но они тесно переплетены между собой.

Хотя брак в отличие от любви - понятие юридическое, психосоциальное представление о нем в значительной степени связано с любовью. Мы не считаем, что брак - это единственно верный путь, наилучший вариант или самый совершенный способ разрешения всех жизненных проблем. Мы прекрасно знаем, что многие люди, живущие вместе без свидетельства о браке, по сути являются более преданными супругами, чем те, чьи отношения узаконены...

Наша культура придает особое значение тому, чтобы любовь предшествовала браку. В отличие от обществ, в которых брак традиционно устраивают родители, а ухаживание жестко определяется правилами этикета, мы верим в то, что "любви покорно все", в том числе и наша жизнь. В Индии, Китае, Японии, части Африки и в арабском мире приняты браки по сговору. Они во многом помогают стабилизировать социально-экономический уклад, создают прочные устои семейной жизни. Обе стороны, часто сговоренные еще в детстве, и не рассчитывают, что их брак будет строиться на основе любви. Напротив, предполагается, что с годами взаимная ответственность и преданность супругов возрастут, но это не связано с тем, придет к ним любовь или нет.

Парадоксально, что в Америке, где прочные традиции свободы и демократии дают значительно больше возможностей широкого выбора, необычайно высоко число разводов. Отчасти это свидетельствует о недостатках воспитания чувств, которые усугубляются по мере взросления человека. Принято считать, что когда-нибудь мы познаем любовь и обретем спутника жизни "до смертного часа". Однако реальная ситуация такова, что большинство из нас куда активнее учатся водить автомобиль, чем любить.

Человека, пойманного в тенета романтической любви, мысли о браке влекут, как свет мотылька. Желание быть с любимым, особенно когда любовь взаимна, хорошо согласуется с нашими надеждами на брак как на форму интимной и длительной романтической истории. Но иррациональная природа романтической любви часто бывает причиной того, что мы не замечаем потенциальных проблем и не задумываемся, что произойдет, когда страсть угаснет.

Однако это вовсе не означает, что потенциального избранника нужно искать с помощью научных методов или математических расчетов. Несмотря на успех некоторых оснащенных компьютерами служб знакомств, сулящих, что они подберут вам "идеальную" пару, еще никому не удавалось вывести универсальную формулу удачного брака. Подобно многим встречающимся в жизни явлениям, выбор супруга в значительной степени основан на здравом смысле и интуиции в сочетании с долей везения.

С точки зрения здравого смысла было бы полезно понять, что наибольшего счастья в отношениях супруги могут достичь только при условии равенства в семье. Люди чувствуют себя наиболее спокойно, когда имеют именно то, что хотят - не больше и не меньше. Нарушение же равновесия (а тем более, не в их пользу) ведет к дискомфорту и неудовлетворенности. Изучение "теории равновесия" показывает, что женщины и мужчины, как правило, вступают в брак с теми, кто сходен с ними по внешней привлекательности, интеллекту и характеру. В то же время брак с человеком, заметно отличающимся по социальному, экономическому, образовательному или культурному уровню, более рискован. Впрочем, в этом случае решающую роль играет личный выбор. Статистические данные общего характера не могут быть непогрешимым ориентиром, и иногда лучше следовать велению сердца, а не рассудка. Людям свойственно со временем меняться, и потому даже наиболее точные статистические данные устаревают через десять лет.

Одним из способов оценки возможного супруга заключается в длительных и близких взаимоотношениях с ним, позволяющих понять, что из этого выйдет. Вслед за тем как остынет первоначальный любовный пыл, вы поймете, как преодолевать трудности, посмотрите, как под бременем жизненных проблем и с течением времени меняются ваши взаимоотношения, не проникают ли в них скука и разногласия. Нет никакого сомнения в том, что проблемы, возникшие до брака, обостряются, едва закончится медовый месяц. Возможность познать друг друга дает совместная жизнь - путь, который предпочитает нынче многие молодые люди.

И последнее замечание по поводу выбора супруга. Несмотря на то, что в большинстве браков секс не является наиболее существенным компонентом, все же желательно знать, совместимы ли вы с вашей избранницей в сексуальном плане или же возникают существенные затруднения. Это все не значит, что вы должны стремиться к преобладанию сексуальных отношений (если это противоречит вашей системе ценностей) или что вам необходимо выработать точный план действия (это может сказаться самым неожиданным образом), но следует четко определить, как быть с сексуальной стороной ваших отношений, и понять, насколько секс важен (или нет) для вас.

Очень редко брак соответствует благостному окончанию сказки: "и с тех пор зажили они счастливо". Брак и его созидание отнюдь не легкое дело. Куда легче любить, когда вам не нужно вставать в три часа ночи к плачущему ребенку, когда родственники вашей половины не донимают вас по пустякам, когда ваш сексуальный настрой не улетучивается из-за питательной маски на лице супруги или ее бигуди, табачного перегара или ночного футбольного матча.

В реальности лишь немногие супружеские пары надолго сохраняют отношения, полные любви и тепла. Даже в союзе по любви ее сила со временем меняется в зависимости оттого, как супруги воспринимают самые заурядные житейские проблемы. В определенные моменты муж и жена могут даже возненавидеть друг друга, но потом к ним все равно возвращается любовь.

Различные исследования показали, что неудовлетворенность супружеством возрастает пропорционально продолжительности брака. Можно предположить, что причины этого кроются в снижении интереса к сексу, бытовых и родительских заботах, невозможности побыть наедине, отсутствии взаимопонимания, утрате внешней привлекательности и т.д. Многие браки становятся жертвой привычки, что низводит любовь до уровня обыденных отношений, ибо при этом исчезают ее наиболее сущностные компоненты...

В эссе, озаглавленном "Будущее брака" (1977), Мортон Хант заметил: "Формальные обещания любить - это обещания, которые никто не может выполнить, ибо любовь не является волевым актом. И никакие узаконенные отношения не смогут оживить любовь, когда она умирает". По сравнению с прежними временами природа брака в 1980-е годы существенно изменилась, тогда как природа любви осталась той же. То важное, с чем сталкивается брак - не дать угаснуть искре любви - задача трудная, требующая значительных усилий.

Основные положения теории естественного отбора Чарлза Дарвина сводятся к следующему: 1. Особи, принадлежащие любой популяции животных одного вида, в значительной степени отличаются друг от друга. 2. Многие из этих различий наследуются. 3. В каждом поколении рождается гораздо больше особей, чем может достичь половой зрелости. Из всего этого следует вывод, что у разных особей вероятность выживания различна. У особей, признаки которых наиболее соответствуют условиям обитания, большая вероятность выжить и передать свои полезные признаки следующему поколению. Таким образом, некоторые признаки имеют тенденцию сохраняться в популяции. Другими словами, определенные черты животных подвергаются отбору.

В 1871 г. Дарвин опубликовал работу "Происхождение человека", где рассматривается половой отбор, на который он ссылался в "Происхождении видов" (1859) как на форму естественного отбора. Согласно Дарвину (1871), половой отбор зависит от преимуществ, которые определенные особи получают перед другими особями того же пола и вида, причем эти преимущества касаются только размножения. Дарвин доказывает, что окончательный выбор полового партнера делают самки и что особые украшения и способы ухаживания самцов служат им "не для того, чтобы быть лучше приспособленными к выживанию в борьбе за существование, а для того, чтобы получить преимущество перед другими самцами, и эти признаки они передают потомкам исключительно мужского пола". Дарвин обнаружил, что существуют два пути, с помощью которых самец может получить преимущество перед другими самцами.

Во-первых, они могут конкурировать непосредственно друг с другом в поединках или каких-либо других формах ритуального противоборства, теперь это называется внутриполовым отбором (отбором внутри пола).

Во-вторых, самцы могут соперничать опосредованно, привлекая самок особыми демонстрациями и украшениями; это так называемый межполовой отбор (отбор между полами).

Эти два типа отбора могут действовать в одно и то же время. (...)

Дарвин (1871) признавал, что у представителей различных человеческих рас имеются значительные сходства и различия. "Хотя существующие расы человека различаются во многих отношениях... все же, если рассматривать их организацию в целом, обнаружится сильное сходство по целому ряду признаков". Однако Дарвин считал, что эти различия создают своего рода проблему, и "чувствовал, что заходит в тупик во всех попытках объяснить различия между расами человека". Он склонялся к мнению, что естественный отбор имел при этом небольшое значение потому, что "мы тотчас встречаем возражение , что лишь выгодные изменения могут сохраняться таким образом", тогда как "ни одно из внешних различий между расами человека не имеет для него непосредственного или специфического значения ... Что касается меня, то я считаю, что из всех причин, которые привели к различиям во внешних признаках между расами человека и до некоторой степени между человеком и животными, половой отбор оказался наиболее эффективным". Таким образом, с точки зрения Дарвина, половой отбор в эволюции различий между расами человека играл более важную роль, чем естественный отбор.

Многие ученые придерживаются мнения , что генетические различия между расами у человека незначительны по сравнению с различиями между человеком и человекообразными обезьянами. Некоторые из этих различий, такие, как большие размеры мозга и вертикальное положение тела, без труда можно объяснить естественным отбором. Однако другие, такие, как отсутствие волос на теле, объяснить труднее.

Быть может, Дарвин был прав, когда говорил о том, что половой отбор сыграл важную роль в эволюции облика человека. Чтобы оценить эту возможность, полезно рассмотреть, как действует половой отбор в настоящее время. Прежде чем рассматривать половые стратегии у человека, обратимся к теоретическому анализу , проведенному Мэйнардом Смитом (Maynard Smith, 1958).

Представим общество, в котором женщины предпочитают рыжеголовых мужей , и это предпочтение закреплено генетически . Рыжий цвет волос у мужчин наследуется. У рыжеголовых мужчин будет больше выбор при подборе супруги, и, вероятно, они будут жениться раньше и детей у них будет больше. Если общество не строго моногамно, у полового отбора существует много возможностей усилить свое влияние. В строго моногамном обществе половой отбор будет проявляться слабо, если плодовитость у рыжеволосых мужчин не больше, чем у обычных, или если рыжеволосые не женятся на женщинах , которые рожают больше детей по той или иной причине.

Проведенный анализ (Maynard Smith, 1958) заставляет думать, что степень полигамии - важный фактор в определении эффективности полового отбора в человеческом обществе. Это трудный объект для изучения, однако ряд исследований все же был проведен. У двух сохранившихся примитивных племен южноамериканских индейцев мужчины значительно различаются по репродуктивной способности (Salzano et al., 1967; Chagnon et al., 1970). В одной из обследованных деревень четверть всего населения была потомством двух человек. Статистические исследования городских мужчин с очевидностью показали, что при выборе супругов наблюдается активное предпочтение (ассортативный подбор пар) по физическим признакам, таким, как физическая конституция, и по психологическим признакам , таким, как умственное развитие и музыкальные способности (Parsons, 1967).

Другой способ оценить роль полового отбора в прошлой эволюции человеческого общества - сравнить человека с другими приматами. Самцы и самки приматов могут различаться по массе тела, окраске волосяного покрова, размерам скелета и вторичным половым признакам. Этот половой диморфизм больше заметен у человекообразных обезьян и человека, чем у мартышек (Crook, 1972). Некоторые различия между полами могут определяться естественным отбором и зависеть от разницы в ролях самцов и самок. Например, различия в скелетах мужчин и женщин обусловлены прежде всего более развитой мускулатурой мужчин и тем фактом, что таз женщины должен давать ей возможность рожать детей с большой головой. Среди наших отдаленных предков женщина со слишком узким родовым проходом или мужчина, слишком слабый для тягот охоты, вскоре были бы элиминированы естественным отбором.

Хотя, быть может, и верно, что сильные мужчины сексуально привлекательны для женщин, а широкобедрые женщины привлекательны для мужчин, данные признаки не обязательно определяются половым отбором. Даже при полном отсутствии полового отбора у мужчин и женщин должны быть какие-то признаки, которые позволяли бы им определять друг друга как особей противоположного пола. При поисках очевидных признаков полового отбора мы должны искать такие различия между самцами и самками, которые не играют никакой роли для выживания или размножения. Вторичные половые признаки у человека включают бороду (у некоторых рас), оволосение и изменение тембра голоса у мужчины, которые появляются во время полового созревания, и выступающие и округлые молочные железы у женщин. Ряд авторов (например, Goodhard, 1964; Morris,1967; Wickler, 1967) полагали, что такая форма молочной железы у женщины - результат полового отбора, так как она привлекательна для мужчин, и при сравнении с другими приматами кажется непомерно большой для своей функции - выделения молока для младенцев.

(...) Но мы не можем допустить, что там, где такие культурные отклонения существуют, естественный и половой отбор могут быть исключены как важные факторы в эволюции обсуждаемых признаков . В случае полового отбора у человека есть и ряд весьма сложных обстоятельств.

Современные брачные отношения в разных сообществах варьируют от строгой моногамии до разных форм полигамии. В некоторых сообществах брачные отношения подчиняются строгим правилам и Запретам, выработанным в процессе их развития. В других они относительно свободны от социального контроля. Некоторые авторы придерживаются взгляда, что половой отбор был чрезвычайно важен в эволюции ранних стадий человека (Fox, 1972), однако другие авторы более осторожны (Caspari,1972). Представляется вероятным, что люди все более приближались к моногамии в ответ на увеличивающиеся требования к заботе о детях. Среди приматов у людей период развития от рождения до половой зрелости намного дольше. Трудно представить, как человеческие младенцы могли бы успешно достичь половой зрелости без тесного сотрудничества родителей. Если наши примитивные предки были полигамными, тогда половой отбор, очевидно, был более эффективным, чем сейчас, и это может объяснить некоторые различия между человеком и другими приматами, такие, например, как отсутствие волос на теле (Crook, 1972). К тому же как мы можем объяснить существование современных полигамных обществ? Общества считаются примитивными, если они не используют металлических орудий и в них мало развито или совсем не развито сельское хозяйство, так что их существование зависит в основном от охоты и собирательства. Часто они приспосабливаются к жизни в специализированных местообитаниях, таких, как тундра, пустыни или леса. Поэтому возникает вопрос, действительно ли примитивны общества, которые мы называем примитивными по их биологическим и культурным признакам, или эти признаки являются специфическими адаптациями к конкретным условиям место- обитания.

Поведение людей в таких общинах часто трудно объяснить. Например, Уиклер (Wickler, 1966) обсуждал значение демонстрации полового члена у некоторых видов обезьян и сравнивал это с ритуалами, связанными с половым членом у некоторых племен . У папуасов мужчины увеличивают половой член, надевая на него чехол, который привязывается шнурками к поясу. По аналогии с другими приматами это можно, по-видимому, рассматривать как знак до- минирующего положения мужчины, т.е. как важный показатель для полового отбора . Однако некоторые антропологи (Heider, 1969) утверждают, что чехол для полового члена не связан с социальным положением или с брачными обычаями. При объяснении особенностей культуры необходима некоторая доля скептицизма. В конце концов люди, живущие в разных местах земного шара, украшают так много различных частей тела, что нисколько не удивительно обнаружить области, где половой член является объектом особого внимания. (...)

Дарвин (Darwin, 1871) считал половой отбор исключительно важным фактором в эволюции человека и, по-видимому, недооценивал значение естественного отбора. Если некоторые вторичные половые признаки человека, такие, как различия в оволосении тела, имеют отношение к половому отбору, другие, такие, как различия в силе и размерах тела, очевидно, обязаны своим развитием естественному отбору.

Половой отбор мог бы иметь большое эволюционное значение для человека в полигамном обществе, а при моногамии для выбора нового полового партнера имеется очень мало возможностей. Число строгих моногамов в человеческом обществе оценить трудно, при этом следует помнить, что именно рождение детей вне брака, а не сексуальная активность как таковая, имеют значение для эволюции. Антропологические оценки пропорции моногамных сообществ колеблются от 16% до почти 50%. Однако эти оценки большей частью отражают обычаи или официальные данные и могут скрывать истинное положение дел. Вероятно, степень строгой моногамности довольно низка, и при сравнении с другими млекопитающими эта низкая степень - именно то, чего и следовало ожидать. Лишь несколько видов млекопитающих моногамны, в том числе лисица, шакал, бобр, пять видов обезьян Нового Света и два вида человекообразных обезьян - гиббон и сиаманг (Passingman, 1982).

Однако некоторые особенности социальных взаимоотношений между людьми, по-видимому, свидетельствуют о значительной степени моногамности у них. В большинстве случаев отец остается с матерью, пока его дети маленькие. Часто одна женщина рождает ему нескольких детей, и он обычно помогает ей и заботится о детях. Как правило, отец не бросает своих детей, как у большинства полигамных видов. Сходная ситуация наблюдается еще у двух видов приматов. У гамадрилов (Papio hamadrias), обитающих в Эфиопии, взрослый самец имеет небольшой гарем, который он охраняет от посягательств других самцов. Он остается со своими самками на протяжении всей жизни и редко меняет их в гареме, как это делается у большинства полигамных видов . Молодые самцы добывают себе самок , похищая их в детском возрасте, а затем заботясь о них, как это делали бы родители. Считают, что эти самки остаются со своим похитителем и становятся его гаремом (Kummer, 1968). У восточных горных горилл (Gorilla gorilla), живущих небольшими группами, половозрелые самцы состоят в супружеской связи с рядом самок группы. Отдельные самки состоят в супружестве с одним и тем же самцом на протяжении многих лет (Harcourt, 1979).

Особенности стратегии размножения человека включают значительные затраты на каждого из очень небольшого числа рождающихся потомков. Дети рождаются по одному, иногда по два, с интервалом около двух лет. Половая зрелость наступает поздно, и женщина может родить лишь несколько раз за всю жизнь.

Для того чтобы такая стратегия размножения была успешной, все родившиеся дети должны быть окружены большой заботой родителей. Матери трудно одной растить родившегося ребенка. В основном это результат беспомощности, свойственной человеческому младенцу, в сравнении с детенышами других приматов (Passingman, 1982). Мать шимпанзе, например, воспитывает детенышей в течение нескольких лет, при этом сохраняет свободу и обходится без всякой помощи. Детеныш держится за шерсть матери, поэтому она может питаться и держаться наравне с другими членами группы. Шимпанзе полигамны, и самцы не принимают участия в заботе о потомстве. Женщина же должна держать ребенка на руках, так как он не может держаться сам. Даже научившись ходить, ребенок не может быть на равных с другими членами группы.

Исследования бушменов племени кунг, живущих в пустыне Калахари и занимающихся охотой и собирательством, показали , что дети сильно обременяют бушменок (Lee, 1972). Женщины обеспечивают примерно две трети получаемых племенем калорий, собирая съедобные растения. Наиболее важный источник растительной пищи - орех монгонго - обильно плодоносит в засушливые сезоны , но обычно их приходится собирать километрах в десяти от места, пригодного для стоянки. Женщины предпринимают походы для сбора этих орехов каждые несколько дней, забирая детей с собой. Мужчины не участвуют в сборе пищи, целиком посвящая себя охоте. Ли доказывает , что тяжести, которые носят женщины во время этих походов, возрастают при частых родах не только из-за увеличения числа ртов, которые надо кормить, но и из-за того, что маленьких детей приходится брать с собой. Джонс и Сибли (Jones, Sibly, 1978) установили, что средний интервал между родами в четыре года оптимален при данных условиях существования . Таким образом, женщины увеличивают свой репродуктивный успех, увеличивая время между родами и реже отправляясь собирать пищу. Когда бушменкам не нужно совершать дальние походы за орехами, они рожают чаще.

Главная причина беспомощности человеческого младенца заключается в недоразвитости его мозга. Мозг человека в четыре раза больше, чем можно было бы ожидать для примата такой же величины. Сразу после рождения размеры мозга в значительной степени соответствуют размерам тела, но при этом мозг обеспечивает лишь часть функций. Ребенку требуется времени в два раза больше, чем детенышу гориллы или шимпанзе, чтобы достичь такой стадии развития, когда он может держаться на ногах. У новорожденного ребенка хватательный рефлекс развит настолько, что он может. уцепившись, даже висеть на чем-нибудь, (McGraw, 1945), однако эта способность скоро исчезает. Детеныш обезьяны может висеть на матери, уцепившись за ее шерсть руками и ногами, а человеческий младенец не смог бы этого сделать, даже будучи достаточно сильным, так как ноги по строению не годятся для хватания и на матери слишком мало волос.

В этих условиях можно ожидать, что женщина предпримет все меры предосторожности , выбирая полового партнера. и будет стараться обеспечить ребенку хорошего отца. Однако, хотя женская скромность и является составной чертой ритуала ухаживания, молодая женщина не всегда может высказать свое мнение при выборе для нее супруга. Во многих случаях брак устраивается родителями невесты или выбор слишком ограничен из-за недостатка мужчин соответствующего социального положения. Способы выбора супруга весьма разнообразны в разных сообществах , а свобода выбора у современных западных женщин, по-видимому. появилась сравнительно недавно.

У женщины в процессе эволюции выработались другие механизмы для поддержания привязанности мужчины. Так же как и у некоторых других приматов, но в отличие от других млекопитающих у женщины вместо эстральных циклов развился менструальный цикл. Менструальные циклы, характеризующиеся периодическими кровотечениями вследствие отторжения выстилки матки, присущи всем человекообразным и некоторым не человекообразным обезьянам. Животные с менструальным циклом рецептивны большую часть времени в отличие от животных с эстральным циклом, которые могут спариваться лишь в период овуляции Постоянная сексуальная восприимчивость помогает поддерживать интерес мужчин. Кроме того, у женщин момент овуляции замаскирован в отличие от большинства млекопитающих, у которых он хорошо заметен. Это означает, что мужчина должен регулярно поддерживать половые сношения с одной и той же женщиной , чтобы обеспечить оплодотворение (Lovejoy, 1981). Он должен также оберегать женщину от посягательств других мужчин, если хочет быть уверенным, что именно он - отец ее детей. Небольшая и сомнительная вероятность того, что конкретный половой акт приведет к оплодотворению, не только способствует продолжительному ухаживанию, но и уменьшает целесообразность случайных связей с другими женщинами. Мужчине приходится рисковать в агрессивных конфликтах с другими мужчинами за сомнительную и неопределенную компенсацию (Halliday, 1980).

Хотя мужчина обязан заботиться о благополучии своих детей, он мог бы, по-видимому, получить некоторый выигрыш от половых сношений на стороне, в особенности если велика вероятность того, что о его детях, рожденных другими женщинами , позаботятся другие люди. Во многих странах придают большое значение установлению отцовства. Женатый мужчина, который несет определенные родительские обязанности, теряет больше , чем его жена, если она рождает ребенка от другого мужчины. Ее генетическое родство с ребенком несомненно, так что материнской заботой она приносит пользу собственным генам. У мужчины нет такой уверенности, и он обычно оберегает свою жену от посягательства других мужчин . В некоторых странах невинность ценится очень высоко, особенно у невест. В других супружеская неверность наказывается , а проституция объявлена вне закона. В некоторых странах, где свобода половых отношений у женщин - обычное явление , собственность передается в наследство детям сестры мужа - главы семьи, а не детям жены. Дети сестры этого мужа несомненно связаны с ним генетическим родством, а некоторые из детей его жены могут быть ему неродными (Hallyday, 1980).

Половая стратегия мужчин включает соперничество при завоевании расположения женщины и некоторую долю агрессивности при защите ее от посягательств других мужчин. Этим частично можно объяснить тот факт, что мужчины, как правило, крупнее и сильнее женщин, хотя более вероятно, что это связано с разделением труда в семье (Passingman, 1982). Чтобы успешно вырастить детей, мужчина обычно должен заботиться о них, и в его интересах гарантировать свое отцовство . Альтернативная стратегия для мужчин - пользоваться всеми благоприятными возможностями для половых связей, не предусматривая родительского ухода за детьми, которые могут родиться в результате этого. В обществах, где существует строгая законодательная система, этих возможностей может быть немного , но, очевидно, такие возможности часто представляются во время войн или других социальных потрясений.

Половые стратегии человека невозможно удовлетворительно объяснить только с эволюционной точки зрения. У людей имеются огромные возможности для нововведений, и значительная часть их закрепляется в качестве культурных традиций . В результате этого мы встречаем чрезвычайное разнообразие брачных обычаев в разных человеческих сообществах.

Недоразумение
Для меня любовь - это разрядка.

Едва ли есть другое такое слово, у которого был бы такой же широкий спектр значений, как у слова любовь: от понятия материнской любви, любви к животным до увлечений, любимых занятий. Даже любовь, под которой подразумевают сексуальные отношения, имеет много оттенков значений, которые служат масштабом и ориентиром для человека в зависимости от обстоятельств. Этому спектру значений слова любовь соответствует спектр недоразумений.

(...) Партнеров и их действия мы оцениваем необъективно; эта оценка в значительной степени основывается у разных людей на различном восприятии в зависимости от опыта, глубины эмоционального отношения к партнеру и связанных с ним ожиданий. Следствием этой субъективности и являются недоразумения, которые заинтересованному человеку бывает трудно распознать. Но часто все-таки возникают сомнения.

Мы спрашиваем себя:

• Я правильно понял партнера?
• Достаточно ли ясно выразился сам?
• Почему он не смог правильно понять меня?
• Как дошло дело до недоразумения?
• Разве я уроню свое достоинство, если признаю ошибку?
• Если партнер постарается меня понять, то буду ли я в состоянии делать признания, уступки?

Попытаемся в дальнейшем вскрыть некоторые типичные недоразумения, которые то и дело возникают в межличностных отношениях. Под заголовком Запомни данное недоразумение - резюме, кроме того, существенные различия выделены под заголовком Сделай для себя вывод. В случае конфликта это напомнит: не должен поступать так, как поступаю, ведь можно и по-другому.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.
(I Послание коринфянам, 13:1)

...При абсолютизации понятия справедливости в партнерских отношениях люди попадают в заколдованный круг, в котором одна несправедливость влечет за собой другую. Тогда супружество
превращается в ад. Пусть даже понятие справедливости в глазах большинства людей равносильно понятию последовательность, логичность, в жизни, на практике, справедливость оказывается достаточно неустойчивым, шатким принципом. Любое действие или поступок оценивается в зависимости от конкретных жизненных обстоятельств. Своя же собственная система ценностей, бывшие до того привычные представления и собственные желания остаются незатронутыми такой оценкой, как об этом красноречиво свидетельствует следующий социально-психологический эксперимент. Участники эксперимента стали свидетелями того, как группа подростков издевалась и мучила мальчика, который по всей видимости не сделал им ничего плохого. Мальчик плакал, но не мог освободиться. У свидетелей этой сцены не было возможности вмешаться. Испытывая противоречие между состраданием и невозможностью помочь, участники эксперимента решили эту ситуацию по-своему. Они совершенно бессознательно стали смотреть на жертву другими глазами. Если вначале мальчик вызывал их симпатию, и они считали, что с ним поступают несправедливо, то постепенно каждый из них стал находить в нем все больше и больше несимпатичных черт. Под конец они все были убеждены в том, что так ему и надо, что он сам виноват. Участники эксперимента считали себя в конце эксперимента такими же справедливыми, как и в начале. Явное противоречие в изменении их умонастроения они не осознавали. Это изменение умонастроения выполняет защитную функцию. Будучи бездеятельными свидетелями сцены (в соответствии с условиями эксперимента) они не могли больше выдерживать гнет сострадания - в противном случае они должны были бы вмешаться. Чтобы облегчить для себя подобную ситуацию, пощадить свое "Я" и избавиться в будущем от чувства вины, они просто "перевернули" ситуацию: подвергнувшийся нападению, как они сказали, был сам виноват.

Полную противоположность справедливости представляют собой следующие высказывания:

Эти слова - слова любви. Любовь - это свойство положительного эмоционального участия, внимания, которое целиком владеет человеком. Любящий не рассчитывает найти в том, кого любит, определенные свойства, способности, особенности, а просто считает, что они есть: "Я люблю
тебя, потому что ты - это ты".

Такая позиция в некоторых случаях имеет ряд преимуществ для партнерских отношений. Если появляются трудности, то им не придают какого-то чрезвычайного значения, явных конфликтов стараются избегать.

В крайнем своем проявлении любовь теряет контроль над действительностью и не умеет видеть конкретных условий. В таких случаях говорят о слепой любви. Если в случае справедливости по отношению к детям или партнеру питают надежды, которые должны осуществиться в настоящем, то отношение к осуществлению надежд у любящих отодвигается на неопределенное время. Каждый терпелив и надеется, что когда-нибудь дети, муж (или жена), окружающие или Бог оценят по заслугам любовь и ее жертвы.

(...) Не существует только любящих или только справедливых людей. Справедливость и любовь очень легко меняются местами, так что участник конфликта иной раз не может понять, чего же он придерживается: любви или справедливости. Представим себе скандал, происшедший между супругами. Жена забыла пойти в банк и выполнить поручение своего мужа. Муж очень рассердился и кричит на жену. "На тебя совершенно нельзя положиться". Как бы ни казался он себе справедливым в приступе этого возмущения, однако, очень скоро в его душу закрадывается чувство вины: "Не надо было мне на нее кричать". Когда же он видит свою жену в кухне, моющей посуду, он надевает фартук, помогает вытирать посуду и произносит скороговоркой: "Я не хотел тебя обидеть".

И наоборот, любовь может превратиться в суровую справедливость, когда не оправдываются ожидания, которые были связаны с любовью и симпатией. Самое трудное в таких случаях заключается в том, что партнер не может понять этого изменения умонастроения, и упорное молчание "другой стороны" часто мешает ему понять это. На справедливости и любви основаны человеческие отношения в совместной жизни и в воспитании. Но оба принципа могут привести к душевным и социальным конфликтам, если один из них приобретет самодовлеющее значение, а другой будет недооцениваться, или если оба не будут соответствовать требованиям времени.

НАРУШЕНИЯ И КОНФЛИКТЫ
Фанатичная справедливость; скрытые агрессии; неспособность принимать решения из боязни быть несправедливым по отношению к другому; несправедливость; преувеличенные ожидания; "слепота по отношению к реальности" из любви; неспособность любить; психическая перегрузка; разочарования; конфликты в супружеских отношениях; психосоматические нарушения.

Отношение к теме секс - это большей частью не только определенные, установившиеся мнения, которые можно было бы изменить, если найдутся необходимые аргументы. Это отношение слишком тесно связано с миром чувств человека, и развивалось оно на протяжении всей индивидуальной истории данной личности. Принимая во внимание такой длительный срок формирования этого отношения, можно выделить соответственно три характерных типа людей, олицетворяющих отношение к теме секс.

1. Молчаливый тип... 2. Откровенный тип... 3. Двойственный тип. Здесь мы встречаем взгляды, которые можно назвать двойной моралью. Мы назовем три группы:

НАРУШЕНИЯ И КОНФЛИКТЫ
"Секс как смысл жизни"; гиперсексуальность; самоудовлетворение как мания; сексуальная распущенность; "извращения"; агрессивная сексуальность; страх перед сексуальностью; принуждение к повышенной сексуальной активности; разочарования; комплекс неполноценности.

ЗАПОМНИ
Даже если эти три типа сексуальности очень распространены и каждый из нас может найти в себе что-то похожее на то или иное отношение, у нас все-таки всегда есть возможность и шансы. Можно понять и проникнуться смыслом общественных и религиозных норм поведения, если познавать их соответственно духу времени, в котором живешь. Эти нормы могут стать мерилом поведения, не превращаясь тут же в дамоклов меч.

ПРАКТИЧЕСКИЙ ВЫВОД
Учись различать сексуальную честность и двойную мораль.

За супружескими конфликтами скрывается большое число факторов, среди которых различие между сексом, сексуальностью и любовью играет особую роль. Подобно тому, как многие молодые люди представляют себе религию как совокупность ритуалов, догм и предрассудков, так и многие представители старшего поколения считают, что секс - это посягательство на добрые нравы, что это аморальность, "скотство".

(...) Человека, с которым мы встретились и которого полюбили, мы знаем только по его типичным качествам, по фигуре, выражению лица и по некоторым приятным или неприятным для нас манерам. Когда мы влюблены, то склонны видеть только те качества, которые нам нравятся и которые мы ценим. Других особенностей мы не замечаем. В результате часто наступает разочарование: "Как только я мог(ла)....?" Для связей, в которых вначале главную роль играл только секс, в дальнейшем возникнут проблемы с сексуальностью. Связи же, которые возникли на основании качеств, бросившихся в глаза, заметных по первому впечатлению, могут оборваться, столкнувшись с проблемой секса.

НАРУШЕНИЯ И КОНФЛИКТЫ
Чрезмерное внимание к отдельным особенностям внешности партнера; идеализация отдельных характерных свойств, преувеличенные ожидания; наивный оптимизм; эмоциональная зависимость; разочарования; придирки; конфликты совместной жизни; расставания; разводы; сексуальная холодность; защита от сексуальной близости (нежелание сексуальной близости).

ЗАПОМНИ
Секс - это чувственная сфера, связанная с телом. Он очень ориентирован на телесные функции и признаки. Очень важно вовремя сообщать сведения о функциях организма. В сексуальных отношениях нельзя недооценивать физические особенности.

Сексуальность следует понимать как свойства и способности человека, поскольку они не касаются сексуальных отношений. Эти отношения включают в себя социальные нормы и, следовательно, актуальные способности.

Любовь - это всеобщая свойственная каждому человеку способность устанавливать между собой и окружающим миром эмоциональное отношение. В формировании способности любить и быть любимым главную роль играет пример родителей. Признание равноправия, чувство ответственности - это необходимые следствия способности любить.

Секс и сексуальность сами по себе делают человека заменимым. В этом смысле он только носитель определенных качеств, которые оцениваются либо как ценные, либо как бесполезные.

Неповторимость человеческой личности исчезает у тех, у кого секс и сексуальность берут верх над всеми иными качествами человека. Любовь же в сочетании с сексом и сексуальностью утверждает неповторимость человека.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СОВЕТ-РЕЗЮМЕ
Учись различать секс, сексуальность и любовь.

(...) Есть в Русской земле город, называемый Муромом. Как рассказывают, в нем самодержствовал благоверный князь по имени Павел. Искони ненавидящий добро в роде человеческом, дьявол вселился в неприязненного змея, летающего к жене князя того на блуд. И являлся он к ей в своем естественном облике, а людям, приходящим к князю, являлся князем, сидящим с женой своей. Жена этого не таила и рассказала обо всем князю, мужу своему. Змей же неприязненный насилие творил над ней.

Князь думал и не мог придумать, что ему сделать со змеем. И сказал он жене: "Я не могу придумать, что мне сделать с неприязненным змеем. Не знаю я, как его умертвить. Если будет он с тобой говорить, то исхитрись и спроси его об этом: знает ли он, неприязненный, отчего ему умереть. Если узнаешь об этом и нам расскажешь, то освободишься не только в нынешний век от злого его дыхания, и шипения, и распутства, о чем стыдно и говорить, но и в будущий век сделаешь своим нелицемерным судьей милостивого Христа". Жена твердо приняла в сердце слова мужа своего и решила: "Хорошо, так и будет".

Однажды пришел к ней неприязненный змей. Она же, хорошо помня слова своего мужа, начала змею многие льстивые слова говорить и в конце с почтением спросила его, похвалив: "Многое на свете ты знаешь, а знаешь ли ты о своей кончине, какова она будет и от чего?" Он же, неприязненный прельститель, был сам обманут, прельщенный верною женой, и не побоялся ей свою тайну поведать: "Смерть моя от Петрова плеча, от Агрикова меча". Жена, услышав ту речь, в сердце это твердо сохранила, и когда неприязненный змей ушел от нее, она рассказала князю, мужу своему, о том, что сказал ей змей. Услышав это, князь не мог понять, что означают слова: "Смерть от Петрова плеча, от Агрикова меча".

Был у него родной брат, по имени князь Петр. Однажды призвал он его к себе и поведал ему речи змея, что говорил тот жене его. Князь же Петр, услышав от брата своего, что змей назвал причиной смерти тезоименитого ему человека, не сомневаясь в своем мужестве, стал думать, как ему убить змея. Но только одно сомнение было у него: не знал он, где Агриков меч.

Имел Петр обыкновение ходить по церквам, уединяясь. За городом была в женском монастыре церковь Воздвижения честного и животворящего креста. Туда пришел Петр один помолиться. Там явился ему отрок и сказал: "Князь, хочешь я покажу тебе Агриков меч? " Князь, хотя желание свое осуществить, сказал: "Покажи, где он?" Отрок ответил: "Иди за мной". И показал ему в алтарной стене в нише между двумя глиняными плитами лежащий меч. Благоверный же князь Петр взял тот меч, пошел и рассказал об этом брату своему. И с этого дня стал выжидать подходяще время, чтобы убить змея.

Каждый день ходил он к брату своему и снохе своей на поклон. Случилось ему прийти в хоромы к брату своему, а затем сей же час пошел к снохе своей в другой покой и увидел сидящего у нее брата своего. Когда он от нее вышел, то, встретив одного из слуг брата, спросил: "Вышел я от брата моего к снохе моей, оставив брата в своих хоромах. Нисколько не медлив, я быстро пришел в покой снохи моей, и не знаю и удивляюсь, как брат мой впред меня очутился в покое снохи моей?" Тот человек ответил Петру: "Никуда, господин, после твоего ухода брат твой не выходил из хором своих!" Петр понял тогда, что это было пронырство лукавого змея. Он пришел к брату и спросил: "Когда сюда пришел? Я ведь от тебя из этих хором вышел, и, нигде не задерживаясь, пришел в покой к жене твоей, и увидел тебя там с нею сидящим, и удивился, как ты прежде меня там очутился. Пришел снова к тебе, вновь нигде не задержавшись, ты же, не знаю как, меня обогнал и раньше меня здесь очутился". Павел же сказал: "Я, брат, никуда из хором этих после твоего ухода не выходил и у жены своей не был". Князь Петр на это сказал: "Вот оно, пронырство лукавого змея: он мне тобою является. Если я хотел бы его убить, то не посмел бы, думая, что это мой брат. Теперь же ты, брат, никуда отсюда не выходи. Я же туда пойду бороться со змеем и с божьей помощью постараюсь его лукавого убить".

И взяв Агриков меч, пришел в покой к снохе своей. Там увидел змея в облике брата своего и, твердо убедившись, что это не брат его, а прельститель змей, ударил его мечом. И явился змей в своем подлинном обличии, и стал извиваться, и издох, обагрив блаженного князя Петра кровью своею. Петр же от неприязненной той крови покрылся струпьями и язвами, и заболел он тяжкой болезнью. И искал он в своем владении исцеления у многих врачей, и ни от одного не мог его получить.

Слышал Петр, что много есть врачевателей в Рязанской земле, и приказал он себя туда повезти, ибо сам он не мог сидеть на коне из-за великой своей болезни. Привезли его в пределы Рязанской земли, и послал он сановников своих искать врачей.

Один из предстоящих ему юношей уклонился в село Ласково. И пришел он к воротам одного дома, и не увидел там никого. Вошел он в дом, и там его никто не встретил. Он вошел внутрь дома и увидел чудное виденье: внутри сидела одна девица, ткала полотно, а перед ней прыгал заяц.

И промолвила девица: "Не хорошо быть дому без ушей и без очей!" Юноша же не понял тех слов и спросил девицу: "Где находится мужчина, который здесь живет?" Она же ответила: "Отец и мать мои пошли взаймы плакать. Брат же мой ушел через ноги в глаза смерти смотреть".

Юноша тот не понял слов ее и удивлялся, видя и слыша столь чудные вещи, и спросил он занятую девицу: "Когда вошел я к тебе, то увидел тебя занятую делом и зайца перед тобой скачущего, а потом услышал из уст твоих странные слова, и не понял я, о чем ты говоришь. Сначала ты сказала: "Не хорошо быть дому без ушей и без очей". Про отца же своего и мать сказала, что пошли они взаймы плакать, а о брате своем - что пошел он через ноги в глаза смерти смотреть. И не единого слова твоего я не понял". Она же ответила ему: "Ты этого не понимаешь? Прийдя в дом сей и войдя в горницу мою, увидел ты меня в будничной одежде. Если же был в доме нашем пес, то он, почуяв тебя, к дому подходящего, залаял бы на тебя: это уши дому. А если бы был в горнице моей ребенок, то, увидев тебя, к дому подходящего, сказал бы мне: это - очи дому. А когда сказала тебе про отца и про мать, что отец мой и мать пошли взаймы плакать, то это значит, что пошли они на похороны и там плачут. Когда же они сами умрут, то другие станут плакать по ним - это и есть заемный плач. Про брата же тебе сказала, потому что отец мой и брат древолазцы - бортники, собирают в лесу с деревьев мед. Теперь брат мой ушел на это дело, и когда он влезет высоко на дерево и через ноги с высоты посмотрит вниз, то подумает, как бы ему не сорваться с высоты. Если же кто сорвется, тот жизни лишится. Поэтому и сказала я, что пошел он через ноги в глаза смерти смотреть".

Промолвил ей юноша: "Вижу, девица, что ты мудра. Скажи мне имя свое". Она ответила: "Имя мое Феврония". Тот юноша сказал ей: "Я служу муромскому князю Петру. Князь мой тяжко болен, покрыт язвами. Покрыли его струпы от крови неприязненного летающего змея, которого он своею рукой убил. От своей болезни искал он исцеления у многих врачей, и ни у одного не получил его. За тем и сюда велел привезти себя, поскольку слышал, что здесь много врачей...". Она же ответила: "Тот, кто потребует князя твоего к себе, может вылечить его". Юноша сказал: "Что ты говоришь? Кто может требовать князя моего к себе! Кто его вылечит, тому князь мой даст большое богатство. Но скажи мне имя того врача, кто он и где жилище его". Дева же ответила: "Приведи князя своего сюда. Ежели будет он мягкосердечен и смиренен в ответах, то станет здоровым!" Юноша быстро возвратился к князю своему и рассказал ему обо всем подробно, что видел и что слышал.

(...) И привезли князя в дом тот, где жила девица. И послал князь отроков своих, говоря: "Скажи мне, девица, кто хочет меня вылечить? Пусть он вылечит меня и возьмет богатства много". Она же, не боясь, ответила: "Я хочу его вылечить, но богатства от него не требую. У меня к нему таково слово: если не стану его женой, то нет смысла мне лечить его." И пришел человек тот и поведал князю своему о том, что сказала девица.

Князь же Петр пренебрег словами ее, подумав: "Как мне, князю, взять в жены дочь древолазца!" И послав к ней, сказал: "Передай ей: каково ее врачевание - пусть лечит. Если вылечит, возьму ее себе в жены". Пришедшие передали ей те слова. Она же, взяв небольшой сосуд, зачерпнула хлебной закваски, подула на нее и сказала: "Приготовьте князю вашему баню, и пусть он смажет этим струпы и язвы на теле своем. А один струп пусть оставит несмазанным. И будет он здоров!"

И принесли князю эту мазь. И приказал он приготовить баню. Девицу же захотел проверить, так ли она мудра, как слышал он от юноши своего. С одним из слуг своих послал он ей пусок льну и сказал: "Эта девица хочет быть моей женой благодаря своей мудрости. Если она мудра, то пусть их этого льну сделает мне рубашку, штаны и полотенце за то время, которое я буду находиться в бане". Слуга принес ей пучок льну, подал ей и сказал княжеские слова. Она же сказала слуге: "Влезь на печку нашу, и сними с шестка поленце, и принеси его сюда". Послушав ее, слуга принес поленце. Она же, отмерив его пядью, сказала: "Отруби здесь это поленце". Слуга отрубил. Она сказала ему: "Возьми этот обрубок от полена и пойди дай князю своему, и скажи ему от меня: в то время, в какое я этот пучок льну расчешу, пусть князь твой сделает из этой щепки ткацкий станок и все устройство, на котором я смогу соткать полотно". Слуга принес князю обрубок от поленца и передал слова девицы. Князь же ответил: "Иди и скажи девице, что невозможно из столь малой деревяшки в столь короткий срок такое устройство сделать!" Слуга, придя, передал ей княжескую речь. Девица ответила: "А разве возможно взрослому мужчине из одного пучка льну за то короткое время, пока он будет находиться в бане, сделать сорочку, штаны и полотенце?" Слуга ушел и все передал князю. Князь же подивился ответу ее.

И через некоторое время пошел князь Петр в баню мыться и по повелению девицы помазал язвы и струпы свои мазью. А один струп оставил он, по повелению девицы, непомазанным. Вышел он из бани и не почувствовал своей болезни. Утром увидел свое тело здоровым и чистым, остался только один струп, не помазанный им по велению девицы. И подивился он своему быстрому исцелению. Но не захотел он взять девицу себе в жены из-за ее происхождения и послал ей подарки. Она же их не приняла.

Князь Петр поехал в отчину свою, город Муром, здоровым. Оставался на теле его только один струп, не помазанный по велению девицы. И от этого струпа начали снова струпы по телу его расходиться, с того момента, как поехал он в отчину свою. И вновь тело его, как и прежде, покрылось многими струпами и язвами.

И вновь возвратился князь на исцеление к той девице. И когда он подошел к дому ее, то со стыдом послал к ней и просил вылечить его. Она же, нисколько на него не сердясь, сказала: "Если князь будет моим мужем, то будет исцелен". Он же дал ей твердое слово, что возьмет ее в жены. Она же вновь, как и прежде, то же снадобье дала ему и предписала. Он же, вскоре исцеление получив, взял ее себе в жены. Вот по такой причине и стала княгиней.

Пришли супруги в отчину свою, город Муром, и жили там в благочестии, соблюдая все божии заповеди.

Немного времени спустя прежде упомянутый князь Павел отходит от жизни сей. Благоверный же князь Петр после смерти брата своего становится единым самодержцем града своего.

Княгиню же его Февронию бояре не любили по наущению своих жен, поскольку не была она княгиней по происхождению... Бог же прославлял ее за добродетельную жизнь.

Однажды один из слуг пришел к благоверному князю Петру и стал наговаривать на княгиню: "Из-за стола, говорит, она бесчинно выходит. Прежде чем встать, она собирает крошки в руку свою, словно голодная!" Благоверный же князь Петр, желая ее проверить, повелел ей обедать с ним за одним столом. И когда обед закончился, княгиня, по обыкновению, собрала хлебные крошки в руку свою. Князь Петр взял ее за руку, разжал ей пальцы и увидал внутри благовонный ливан и фимиам. И с этого дня прекратил ее проверять.

Но через некоторое время пришли к нему с яростью бояре и стали говорить: "Все мы, князь, хотим верно служить тебе и самодержцем тебя иметь, но не хотим, чтобы княгиня Феврония над женами нашими господствовала. Если хочешь ты быть самодержцем, то избери себе другую княгиню, Феврония же, взяв себе достаточно богатства, пусть идет, куда хочет!" Благоверный же Петр, как обычно, без всякой ярости, со смирением ответил: "Скажите обо всем Февронии и послушаем, что она скажет".

Неистовые же бояре, исполнившись бесстыдства, задумали устроить пир. Что и сделали. И когда все развеселились, раздались их бесстыжие голоса, словно псы лающие, желали они отнять у святой божий дар, с которым Бог обещал ей быть неразлучной и после смерти. И говорили они ей: "Госпожа княгиня Феврония! Весь город и бояре говорят тебе: отдай нам то, что мы у тебя просим!" Она же им отвечала: "Возьмите то, что просите!" Они же единодушно воскликнули: "Мы, госпожа, все хотим князя Петра, пусть он нами правит. Тебя же жены наши не хотят, чтобы ты господствовала над ними. Взяв достаточно себе богатства, иди, куда хочешь!" Отвечала им она: "Обещала я вам дать то, что вы попросите. Я же вам говорю. Дайте и мне то, что я попрошу у вас". Они же, злые, рады были и, не ведая, что будет поклялись: "Что ты скажешь, то безо всякого прекословия возьмешь". Она же сказала: "Ничего иного, кроме супруга своего Петра, не прошу я у вас!" На это они ответили: "Если сам он захочет, то ничего тебе не скажем". Враг помутил их мысли, и каждый из бояр в уме своем держал, что если не будет князем Петр, то поставят себе другого самодержцем, и каждый из них желал стать им.

Блаженный же князь Петр не возлюбил временного самодержства, а держался божиих заповедей и их путями шел, как вещает блаженный Матфей в своем благовествовании: "Тот, кто отпустил жену свою из-за слова прелюбодейного и женился на другой, тот прелюбодеяние творит. Сей же блаженный князь по Евангелию поступил и, чтобы божии заповеди не нарушить, власть свою за ничто посчитал.

Они же, злочестивые бояре, дали Петру и Февронии суда на реке, - текла под городом тем река, называемая Окой. Они и поплыли по реке на судах. Был на судне у блаженной Февронии некий человек. На том же судне была и его жена. Тот человек, искушаемый лукавым бесом, посмотрел на святую с вожделением. Она же, разгадав злой помысел его, быстро обличила его и сказала: "Зачерпни воды из реки с этой стороны судна". Он почерпнул. И велела она ему выпить. Он выпил. И снова сказала ему: "Зачерпни воды с другой стороны судна". Он почерпнул. И велела ему снова выпить. Он выпил. Она же просила: "Одинакова ли вода или одна слаще другой?" Он же ответил: "Одинакова, госпожа, вода". Тогда она ему сказала так: "И женское естество одинаково. Зачем же ты, свою жену оставив, думаешь о другой!" Понял тот человек, что есть у нее прозрения дар, и более не смел того помышлять.

С наступлением вечера остановились и расположились на берегу. (...) Из города Мурома пришли вельможи и стали говорить: "Господин князь! От всех вельмож и от всего города пришли мы к тебе, не оставь нас сиротами и возвращайся на отчий престол. Многие вельможи погибли в городе от меча. Каждый из них хотел править, и сами себя губили. (...) Прогневали мы тебя и раздражали, поскольку не хотели, чтобы княгиня Феврония господствовала над нашими женами, ныне же мы, со всеми домами своими, рабы ваши, и хотим вас, любим вас и молим, не оставьте нас, рабов своих!"

Блаженный же князь Петр и блаженная княгиня Феврония возвратились в город свой. (...)

Когда подошло время их благочестивого преставления, умолили они Бога, чтобы им умереть в одно и то же время. И завещали они положить их обоих в одном гробу. И велели они сделать в одном камне два гроба, имеющих между собою только перегородку. Сами же они одновременно облеклись в монашеские одежды. И назван был блаженный князь Петр во иноческом чине Давидом, преподобная же Феврония названа во иноческом чине Ефросинией.

В то время преподобная и блаженная Феврония, названная Ефросинией, вышивала своими руками для храма пречистой соборной церкви воздух, на котором были изображены лики святых. Преподобный же и блаженный князь Петр, названный Давидом, прислал к ней, говоря: "О сестра Ефросинья! Хочет уже душа моя отойти от тела, но жду только тебя, чтобы вместе умереть". Она же ответила: "Подожди, господин, пока дошью я воздух для церкви святой". Он же вторично послал к ней говоря: "Немного подожду тебя". И в третий раз прислал он, говоря: "Хочу уже умереть и более не жду тебя!" Она же последние узоры воздуха того святого вышивала, одного только святого риз не вышила; вышив же лицо, прекратила она работу, воткнула иглу свою в воздух и обернула ее ниткой, которой шила. И послала она ко блаженному Петру, названному Давидом, весь об одновременном преставлении. И помолившись, предали они святые свои души в руки божии месяца июня в 25-й день.

После их смерти хотели люди положить блаженного князя Петра внутри города у соборной церкви пречистой Богородицы., Февронию же - вне города в женском монастыре у церкви Воздвижения честного креста, говоря, что в монашеском образе нельзя положить святых в одном гробе. И сделали им отдельные гробы, и положили в них тела: святого Петра, названного Давидом, положили в отдельный гроб и поставили его в церкви святой Богородицы в городе до утра, тело же святой Февронии, названной Ефросиньей, положили в отдельный гроб и поставили вне города в церкви Воздвижения честного и животворящего креста. Общий же гроб, который они повелели сами себе вытесать в одном камне, стоял пустой в том же храме соборной пречистой церкви, что внутри города. Утром, проснувшись, люди нашли их отдельные гробы, в которые их положили, пустыми. Святые же их тела нашли внутри города в соборной церкви пречистой Богородицы в едином гробу, который они сами себе велели сделать. Неразумные люди, как при жизни их мятущиеся, так и после честного их преставления, опять переложили их тела в отдельные гробы и снова разнесли. И вновь наутро оказались святые в едином гробу. И после этого уже не смели прикасаться к их святым телам и положили их в едином гробу, в котором сами они велели, у соборной церкви Рождества пресвятой Богородицы внутри города, что дал Бог на просвещение и спасение городу тому, и те, кто с верою приходят к раке их мощей, неоскудное исцеление принимают.

Мы же, по силе нашей, сложим их хвалу.

(...)

Этот термин предложил Н.В. Иванов для того, чтобы сопоставить все то, что для себя считает допустимым и нормальным в сексе мужчина с представлениями по этому поводу женщины. Этот кажущийся не столь уж сложным, вопрос, принес и приносит в реальной жизни достаточно много проблем и мужчинам, и женщинам.

Сексуальная жизнь человека, пронизываемая в любом обществе как светскими, так и религиозными запретами и предписаниями, очень различается в представлениях о нормальном и допустимом разными людьми.

Диапазон приемлемости - это то, что сложилось в сознании человека как факт в зависимости от его культуры, воспитания, наличия или отсутствия тех или иных мифов, страхов. Залез он сначала, в подростковом возрасте, в книгу с порнографией либо взял в руки Мопассана. Рассказали ему об этом что-то любопытное или устрашающее, омерзительное. Был свидетелем каких-то будоражащих сознание сцен или нет. Подвергался ли сам насилию. Каков был первый сексуальный опыт?

Если сравнить, суммировать все это, то окажется: персона А считает нормальным и допустимым в сексе одно, а персона Б чуть-чуть (а порой вовсе) другое. То есть у них диапазоны приемлемости не совпадают, у них разное понятие о норме. И если мы, ученые, путем дискуссий, обсуждений, симпозиумов и конференций приходим к какому-то выводу: это - "хорошо", норма, а это - "плохо", отклонение, то у сантехника Никанорова или буфетчицы Клавы может быть об этом совсем иное представление. И переубедить их непросто, как и определить, кто из троих прав...

Представления о том, что является нормой в сексе различны, различны в разных слоях общества, регионах. Несовпадение диапазонов приемлемости не только препятствует сексуальной гармонии, но может разрушить саму пару... Люди являются как бы здоровыми, но их - в паре - нельзя признать здоровыми в сексуальном отношении...

В повседневной жизни несовпадение диапазонов приемлемости часто скрыто от посторонних, да и от собственных глаз. На сознательном уровне все принимается. Во имя чего-то более существенного она (он) терпит: во имя сохранения семьи, ради детей, по привычке, потому что вообще-то человек хороший... То есть принимаются те действия или, наоборот, ограничения, которые предлагает партнер. Хотя при этом растет внутреннее напряжение, часто отсутствуют те ощущения, во имя которых контакт и происходит. Но протеста нет, открытого конфликта нет. Не протестует же категорически некурящий человек, когда в его присутствии курят, не кричит: выйдите все вон! Прекратите! Но - ему не по себе, он не в своей тарелке и в душе мечтает переменить обстановку.

Сексологу в принципе вроде бы логично стоять на стороне человека с более широким диапазоном приемлемости, но в практической работе приходится делать обратное. Потому что временное сужение не катастрофично и не травмирует человека. Резкое же расширение почти всегда вызывает сильнейший стресс. Потому что диапазон приемлемости - это часть личности, отражение ее очень глубоких, очень важных пластов, закладывавшихся с детства, всю жизнь. Резко рвануть - нанести колоссальную рану. А вот временно отказаться, если есть во имя чего - не так страшно. Это основной психотерапевтический принцип.

Чаще более широким диапазоном приемлемости обладает мужчина. Конечно, это отражение социальных штампов ("кому можно, а кому нет...") и несколько иной социальной роли мужчины по сравнению с женщиной. Безусловно, узкий диапазон приемлемости со временем становится определенным препятствием в паре на пути к сексуальному единству. Однако здесь не следует торопиться в выводах, которые отнюдь не однозначны.

В чем состоит культурная история тела? Человеческая корпоратура имеет анатомо-физиологическое и медицинское значение организма. Общество "разбирает" тело для разных целей: мускульную силу и психомоторную сноровку для производства материальных благ, умственную энергию - для духовных ценностей, либидо - для продолжения народонаселения, из голосовых движений создается речь, из жестов - мимика и пантомимика, внешняя фактура изображается на картинах, снимках, кино- и телекадрах. Разумеется, наличное биологическое тело остается, но возникает потребность его культурного определения: какие социальные сферы и понятия его представляют? Как при такой фрагментированноcти создать единый образ тел? Что представляет собой "неразобранная" телесность конкретного живого человека?

Медико-психологическим языком Фрейд пересказал представления о темной плоти, страдающей душе и начальственном духе вместе с вертикальным расчленением человека на три части - представления, которые существуют с начала письменной цивилизации. В ней знание отделено от жизни, телесность помещена в культурный низ. Оттуда она поступает вверх, дает о себе знать попадает в сети ученых истолкований, но целостного характера не имеет. Более оригинальны попытки новоевропейского психоанализа создать "язык желания" на основе медико-психологической симптомологии и структурной лингвистики, реконструировать собственное выражение бессознательного. Историческая психология к этим попыткам примыкает, поскольку занимается эпохами, когда телесность была еще не в низу культуры, а на ее верху. Но для реконструкции архаичной соматосоциальности ей приходится преодолевать надсоматизм машинной эпохи.

Человеческую соматику логично взять за отправную точку при изучении психогенеза культуры, поскольку последняя "извлечена" из человеческого тела или, по крайней мере, "пропущена" через его анатомическую и психофизиологическую конституцию. Верно и другое; обратное воздействие "второй природы" культурно и социально членит, определяет и переопределяет тело; создает его облик, во многом отличный от того, что предоставлено эволюцией. Человек не избавлен природой и культурой от работы по установлению места своей телесной самости в своей личности и своем человеческом мире. В каждую эпоху эти универсальные усилия отмечены известной специфичностью, что и составляет предмет исторической психологии тела.

Историческим отношениям телесности с культурой предшествуют биологические отношения телесных особей в эволюции. Затем можно выделить следующие этапы и культурные типы отношений: натуральная телесность как модель общества и мироздания (первобытность); образно-пластичная телесность (античность); духовное тело (средневековье); тело-машина (Новое время); синтезированные машинно-информационные артефакты XX века. Психокультурные границы телесности изменчивы и оставляют место вопросам. В каком отношении к плоти находится душа? Телесен ли ум? Этот "исторический вопросник" входит в определение самости человеком.

Живое тело - собранное эволюцией сообщество органов, резервуар энергии, инструмент любой из активностей биологического индивида. Человеческое тело - представитель и одновременно заложник природы в индустриальной цивилизации: если погибнет природа, то погибнет и оно. Можно говорить о культуре тела, которая есть не только норма здоровья и физического совершенства, но и умение социального индивида ладить со своим естеством. Тело имеет психофизиологические полюса: а) видимое физическое обличие (корпоратуру) с качествами живого макропредмета, исходную точку отсчета и ориентир для разметки трехмерной среды, моторный образ всех механических перемещений; б) внутренние органы, сигнализирующие о себе различными импульсами "органического чувства" - источник и опыт энергии бессознательного, того, что ускользает от разметки в логике конечных предметов. Последствия телесного дуализма можно обнаружить и в разделении на непосредственное и опосредствованное.

Природа оставляет незарастающий шов, вдоль которого культура строит два представления о телесности: видимой, "фактурной" и невидимой, витальной динамике. Такое разделение у животного биологично. Животное сливается со своей кормовой территорией в том смысле, что находится там, где присутствует его тело или следы присутствия. Размеры биологического хронотопа списаны с натурального тела. Животное не займет больше того, что может обежать, потребить, оборонить. Ареал обитания соединен с циклом метаболизма самой простой связью: механическим передвижением животного. Траектории маршрутов очерчивают хронотоп, внутри которого отдельные точки отмечают моменты удовлетворения потребности. Получается внешний образ тела, можно сказать, картина мира животного. Но у животного нет культуры тела, т. к. нет искусственной среды.

Человеческая соматика служит разным целям: для производства полезного эффекта с помощью орудий-артефактов или без них; для создания образов, знаков и представлений. Последнее направление использования соматики французский ученый А. Вараньяк назвал технологиями тела (Varagnac, 1948). Но, строго говоря, культура тела имеет место там, где тело самоценно, а не служит для чего-то или, по крайней мере, преобладает над другими целями и организует их. Это - игра (но со специальными задачами спорта и физкультуры), медицина (с акцентом на поддержание трудоспособности населения и сохранение его генетического фонда), практики развлечений и удовольствий (под надзором обычая или закона), сфера интимного контакта между полами (наименее доступная внешней норме).

В современном обществе биологическая спонтанносгь не приветствуется, жизнь сдвинута к полюсу функциональных полезностей и машинного уподобления. Человеку трудно использовать "мудрость тела" и находить свою физическую самость (индивидуальное равновесие между организмом и социальной нормой); чтобы на время стряхнуть рационально-технический контроль над органикой, он прибегает к сверхвнушению, опьянению, зкстатическим развлечениям. Эти приемы усиления телесной активности далеко превосходят меру гармонии природного и культурного. Они имитируют ритуальный транс глубочайшей древности на другом конце исторического диапазона. Там - временная победа социальной нормы над всемогущим телом, здесь - временное освобождение от власти технической цивилизации.

Первобытность, подобно любой исторической эпохе, помещает человека в отношения с природой и обществом при помощи культурных норм. Особенность доистории в том, что главный материал, который поставляет инструменты для воздействия на природу, - это само тело, часть природы. Природу и культуру, сошедшиеся так близко, трудно различить и развести.

Чтобы помочь земле быть плодородной, дождю проливаться, растению произрастать, дичи плодиться, люди ритуально (но и по-настоящему) едят, пьют, совокупляются, испражняются, потому что весь мир есть единое тело. Люди, живущие в окружении питающей природы, образуют сообщество посредством разыгрывания вегетативных и соматических функций. Опорой человеческого порядка служит тело, смыкающее природу и общество через свои фундаментальные потребности.

Древнейшему человечеству неведом барьер между духовным и телесным, жизненные отправления священны, охотники с благоговением едят мясо предка-тотема, верующие причащаются плотью и кровью бога. Тело везде, оно не только делает все, что положено живому, но и представляет себя. Разумеется, это социальное, а не зоологическое сообщество. В нем есть мораль, верования, искусственные орудия и знаки. Секрет первобытного пансоматизма состоит в том, что все лучи социальности исходят от тела и быстро фокусируются на нем вспять. Слово укрепляется интонацией и жестом; коллективная память изображается в пантомимах; знаки достоинства и украшения наносятся на кожу; кровь, сперма, экскременты, подчас человеческая плоть используются в ритуалах; орудия приложены к руке, - все несет, дает, делает, исполняет тело.

Освоению природы, социальному обустройству и самопознанию сопутствуют манипуляции с корпоратурой. Человек распределяет по частям, органам и функциям, рассекает (в представлениях и буквально) свою непосредственную биологическую данность, а затем воссоединяет ее уже в окультуренном единстве. Жизнь, бурлившая вокруг и в самом человеке доистории, олицетворялась чудовищным телом изначального хаоса. Древние мифологии наделяют первоначальных существ пугающим обликом, свирепым нравом или анатомической и физиологической избыточностью. Первочеловек индийских преданий Пуруша тысячеглав, тысяченог, он покрывает всю землю и еще возвышается над ней на десять пальцев. Его китайский аналог Паньгу заполняет расстояние от земли до неба.

Когда хаос обуздывается, то первотело разбирается как строительный материал.

Паньгу используется столь же всесторонне: из дыхания творится ветер, облака, из голоса - гром, из левого глаза - солнце, из правого - луна, из крови - реки, из жил и вен - дороги, из мяса - почва на полях, из волос - созвездия, из растительности на теле - деревья и трава, из зубов и костей - золото и каменья, из костного мозга - жемчуг и нефрит, из пота - дождь и роса; паразиты же Паньгу превратились в людей. Первосущество скандинавских мифов Имир отдал свою плоть для земли, кровь для моря, кости для гор, череп для неба, волосы для леса, а из ресниц Имира построили обиталище людей Мидгард.

Мифологическим образом укрощенной соматике соответствуют и предшествуют опыты по укрощению действительного тела. Вихрь экстатического ритуала бушует до иссякания физических сил его участников, потому что в пансоматической культуре нет достаточного числа норм, артефактов для успокоения, опредмечивания транса, канализации энергии. Древнейший человек пользовался натуральными знаками: костями, черепами, минеральными красками, а также выразительными возможностями своего тела. Эти символы - часто однократного использования - плохо организовывались, семиотизировались, отделялись от непосредственного действия. Тело следовало остановить и расчленить не только в мифе, но и в действительности.

Древнейший человек настойчиво рассекает непосредственность своей жизни. Во-первых, во времени. В момент ритуала, общаясь с предками, он не таков, как в обычную пору. Во-вторых, в пространстве. Разделение человеческого существа производится иногда с дикарской буквальностью. Так, еще в мустьерский период весьма ценным предметом становится челюсть. Вероятно, в ней находили магические свойства (Смирнов, 1987, 1991). В других магических обрядах от человека надо взять волос, слюну, клочок одежды для того, чтобы посредством части овладеть всем, причем на расстоянии. Психологически сюда же относится обычай некоторых папуасских племен съедать мозг усопшего родителя или гораздо более распространенная привычка поедать печень поверженного храброго врага. Каннибальский способ приобщения к мудрости или храбрости другого человека в духе первобытного пансоматизма. Тело имеет культурно-психологическое качество, это не просто мясо и кости, а носитель опыта, который может разделяться в пространстве и передаваться другим людям, не теряя при этом физической наглядности и вполне ощутимой питательности.

Отыскиваются и другие подобия психофизиологического существования. Человек дублирует свои текущие состояния, ищет двойников. Рождение близнецов вызывает любопытство и замешательство. Первое устойчивое раздвоение, которое человек наблюдает со стороны, дарит ему смерть. Труп - неподвижное подобие живого тела. Труп можно передвигать, как вещь, изучать, разбирать. Древнейшее значение греческого слова "сома" (тело) - труп. "Унификация тела достигается только в представлении трупа. В этом - гомеровское значение сомы. В то время как живое тело разбегается во множестве силовых напряжений, труп - индивидуализированная опора ритуала похорон - дан в единстве, и это единство обеспечено формой тела-обьекта" (Detienne, 1973).

Архаичнейшие из знаков - это трупы и части трупов. Зрелище прекратившейся жизни вызывает проблеск сознания и первое культурное суждение, правда, пока в форме действия. Тем самым символизирован фундаментальный водораздел в человеке между живым и усопшим. Бдение над телесной оболочкой, с которой нельзя обходиться, как со здравствующим, влечет вопросы: куда он ушел и что от него осталось? Проекция этих вопросов - иной мир и другая жизнь, которую ведут люди в измененном качестве. Констатация единства жизни и нежизни в первом акте человеческой культуры пролагает дорогу надбиологическим установлениям, идет на обустройство пространственно-временных ниш для социального и психологического индивида.

Первый известный нам ритуал, в центре которого находится человек, - это похороны. Оценив труп как своего рода "природный артефакт", человек начинает сознавать свою культурную самость. Очевидно, что она телесна.

Первоначально суть человека усматривается в его теле. Сравнение живого с трупом дает пищу размышлениям о душе. Эти представления мало сходны с нашим пониманием религиозной или этической сущности человека. Для первобытного человека душа физически наглядна. Душа убитого Патрокла, явившаяся для разговора с Ахиллом, во всем подобна живому Патроклу. Правда, при попытке друга обнять ее, она "как облако дыма, сквозь землю с воем ушла". Нанайский шаман, спрошенный этнографом, как он отыскивает душу больного, утащенную чертом на тот свет, отвечает: по следу. Черт отдыхает, кладет душу на землю, а по отпечаткам опытный следопыт узнает, от какого она тела, поскольку все ее физические приметы, включая и рост, на земле отпечатываются.

Душа понимается как другое тело человека, его слабый, ущербный, но внешне подобный двойник. Эта запасная телесность оказывается кстати, когда с основной что-то случается. Сон, обморок или смерть - моменты, когда двойник облачком пара или дыма вылетает из своего жилища и устремляется в место, отведенное ему подобным. Душа - сколок с тела; и ее функция - представлять последнее по принципу hic et illic ("здесь и там"). Усиленная разработка этого принципа вызывает к жизни множество артефактов-двойников. Среди них и каменные изваяния, надгробья, которые должны физически представлять отсутствующего. Здесь задача для ума и личности первобытного человека стоит так: как быть там, где меня нет? С помощью двойника человек "преломляется в двух противоположных планах одновременно: он выступает присутствующим здесь и он явно недоступен в другом отношении" (Vernant, 1965).

Пройдет много времени, пока душа из телесного двойника станет тем, что мы понимаем под ней сейчас. Освобождаясь от уподобления физическому облику и частям организма (первобытные люди наделяли душами и отдельные органы), она становилась жизненной силой, олицетворением того, что движет телесную оболочку человека. Но эта сила вещей и живых существ (часто ее обозначают меланезийским словом "мана") - отнюдь не абстракция. Чтобы овладеть маной, ее носителя лучше съесть (отсюда ритуальный каннибализм).

Индивидуальность живет распределением и собиранием своих составных частей в разных пространственно-временных плоскостях, и найти ее в той эпохе, где всякий опыт выражался непосредственно и наглядно, для нас трудно. Исследователи жалуются, какая у первобытного человека несвязная, диффузная, несобранная, состоящая как бы из множества раздробленных элементов личность. Личность эта, разумеется, целостна, но только выражается ее целостность не в едином понятии, а в едином теле. Размышление имеет меньшее значение для собирания самости, чем действие в непосредственной, двигательно-активной форме.

Французский этнограф М. Ленар, проживший двадцать пять лет среди меланезийцев, пишет о кризисе личности, который завершается подобием ритуальной схватки с предком. Обычно меланезиец занят своей "видимой" личностью. Однако в критические для него моменты он приходит к алтарю предка, приносит ему жертву, видит его, борется с ним и приобщается к его силе. "...Область, где событие развернуто, является одновременно пространственно-временной и социомифической. Она охватывает то пространство, куда движется меланезиец, чтобы попытаться найти самого себя" (Leenhardt, 1971).

Особое пространство, где все элементы индивидуальности собираются в потоке телесного движения, обеспечивает первобытному человеку ритуал. Он символизирует установление порядка из хаоса, стирает различия между социотелесным микрокосмом человека и большим телом очеловеченной природы. "Если в человеке естественность побеждает культуру, он становится дикарем, если же культура побеждает естественность, он становится ученым книжником. Только тогда, когда культура и естественность в человеке уравновесят друг друга, он становится благородным мужем", - скажет Конфуций, отводивший ритуалу главную роль в наведении порядка среди людей и в установлении психического равновесия личности. Но это - весьма позднее обобщение архаического ритуала, ведь в первобытности не было ни книжников, ни книг.

Соматика, вынесенная за скобки публичной жизни современного человека - в уединение интимных забот и увеселений, в тишь медицинских кабинетов, в бессознательное - на заре истории демонстрирует себя открыто как цивилизуемое природное тело. Это тело отбрасывается при письменной передаче традиции, сохраняющей только слова. Первый человеческий опыт невыразим в том смысле, что он отличен от инстинкта и рефлексии, дан как факт культуры, но недоопределен в знаках. Человечество и отдельный человек хранят больше, чем могут сказать. У каждого человека есть хранитель невыразимого - тело с его особенной памятью. Но целостная система его самовыражения утеряна, поскольку взята под контроль сознания. Архаическая социосоматика имеет собственные символы, которые не покидают ее пределов. В этом смысле первобытность замкнута и неотчуждаема, а тело - великий немой цивилизации - неявный участник всех рассуждений о человеке наряду с явными: религией, наукой, литературой.

Соображению об онтологическом статусе тела и выражении этого статуса - телесной культуре - становятся более понятными, если вспомнить о самостоятельной - не только биологической, но и моральной - ценности жизни. Тогда мы, возможно, почувствуем интерес и уважение к человеческим сообществам, которые на заре истории культивировали, очеловечивали, возвышали жизнь не ради ее благ, а ради нее самой.

В письменной цивилизации телесное единство жизни фиксируется по частям. Нарастает "прогрессивное исчезновение реального тела, его медленное, но верное стирание, его пропадание в последовательных сменах представлений и фигур... переход от первичного, или примитивного, "нашего тела", вполне физического, из плоти и костей, о котором мы имеем опыт повседневного существования, к все более и более вторичному, абстрактному, метафорическому телу, отсутствующему в качестве такового, просто пустой фигуре, иногда лишенной даже изобразительности и символизма" (Dubois, Winkin, 1988).

Вторичное тело, о котором пишет современный автор, - это образ, представление, абстракция тела. И первый неархаический пример культурно увековеченной соматики в европейской истории - это античная пластика. Греческая античность тоже именуется культурой тела. Это - обозначение познавательной модели, военно-спортивного образа жизни и эстетического идеала, но отнюдь не безыскусной прямоты в удовлетворении основных потребностей. Простота была, но с привкусом культурной второсортности, нарочитого опрощения или экстатической запредельности, как и в современном мире. Из античности, разделенной Ф.Ницше на беломраморный скульптурный аполлонизм (по имени покровителя муз Аполлона) и танцевально-исступленное дионисийство (по имени божественного патрона виноделия), последующие эпохи предпочитали брать первую часть.

Каноническое представление современности об античности обобщил соотечественник Ницше О. Шпенглер: "Представим себе квинтэссенцию античного искусства, свободно стоящую статую нагого человека: в ней, при помощи плоскостей, меры и чувственного соотношения частей, исчерпывающе передано все существенное и значительное бытия, весь его этос. Пифагоровское понятие гармонии чисел, хотя, вероятно, и ведущее свое начало от - одноголосой - музыки, представляется как бы нарочно приспособленным к идеалу этой пластики. Обделанный камень лишь постольку и являет собой нечто, поскольку у него есть уравновешенные границы и измеренные формы, поскольку он получил осуществление под резцом художника. Без этого он только хаос, нечто еще не осуществленное, покамест еще ничто. Это ощущение, перенесенное в более обширные области, порождает в качестве противоположности хаосу космос, внешний мир античной души, гармонический распорядок всех заключенных в соответствующие границы осязаемо-наличных отдельных предметов".

Историческое назначение античности определено европейскими учеными как превращение живого тела в эстетический предмет. Мраморные артефакты античности - далекие потомки первобытных двойников, лишенные непосредственности и натуральности, выставленные для культа и обозрения в храмах, а затем в музеях как зримые воплощения взгляда эпохи на мир. Тело отдало для пластического символа свою внешность и пропорции, ставшие после разработки мастерами мерами сущего. Классическая эллинская скульптура - это норма, наделенная внешностью. Антропоморфное измерение бытия - не единственное в системе координат, которыми пользуется античность. Оно было выдвинуто на первый план европейской мыслью Нового времени по причине его культурной очевидности. Существовали логические и политические модели (значение последних выясняется не в последнюю очередь благодаря работам французских исторических психологов). Но, разумеется, поднятый до эстетически-познавательного канона и размноженный в массе артефактов телесный габитус надо поставить в центр античной ментальности. Даже когда древний грек томится плотью ("тело - тюрьма души"), он видит свои духовные сущности хорошо оформленными, а форма - это античное обобщение корпоратуры человека.

Пластическое видение мира в средние века теснится дуалистическим. Противопоставление души и тела - очень древнее, но только в конце античности и после ее падения оно охватывает широкие массы людей и проникает в круг ведущих религиозных доктрин; в практику государственной власти. Персидский пророк Мани (III в.) учит о том, что плоть создана из тьмы и зла, что она обречена на гибель. Манихейство проникло и на Запад. В христианстве соприкасались два толкования телесности. Одно подчеркивало, что человек - единство души и тела, созданное Богом, другое - что плоть греховна и чужда душе. "Несчастный я человек, кто меня освободит от этого смертного тела?" - восклицает апостол Павел. Оксюморон (сочетание противоположных значений) "телесная жизнь есть смерть" очень популярен в средние века. Он идет из древности и хорошо соответствует духу традиционной учености.

Тело - загадка и оппонент книжности. Внутрь письменного сознания жизнь входит через слова, а не как анатомическая и физиологическая данность. Силы, заключенные в физической оболочке человека, зачастую представляются книжнику опасными и чуждыми его занятию. Борьба с могущественным оппонентом питает словесную культуру. Однако письменное сознание не просто отражает что-то, оно существует в своих описаниях и отражениях. Словесные образы и смыслы обобщаются до понятия истинной жизни, оксюморонно противопоставленной той, которая бурлит за пределами письменного занятия и в теле самого книжника. Средневековье - пора углубленной и замкнутой книжности. Оно заменяет античные изваяния телесных совершенств книжно-религиозным символом греховной плоти.

Аскетизм имеет прочную основу и в народной религиозности, в условиях жизни средневековья. Но к массовым движениям против плоти официальная церковь относилась с подозрением, видя в них нарушение социального порядка и происки враждебного манихейства. С большим напряжением, введя инквизицию и организовав крестовый поход, католицизму удалось в XIII в. справиться с катарами, южнофранцузскими манихеями, порицавшими даже продолжение человеческого рода.

В средние века тело символизируется не обязательно отрицательно. Православие признавало мистическую доктрину обожения - слияния тела верующего с Богом. В католицизме возобладала умеренная доктрина Фомы Аквинского, признававшая человека одной субстанцией, состоящей из души и тела (а не дуализмом этих начал, как у Блаженного Августина). Отношение к телесным заботам и даже чрезмерностям на деле было весьма снисходительным. Хотя телесность подвергается в средние века моральным увещеваниям, ей оставлена надежда на спасение по примеру высокочтимой плоти Иисуса Христа.

В XVI-XIX вв. в Европе - цикл быстрых изменений (экономических, социальных, политических, культурных). Они имеют ментальный аспект. "Биологический старый порядок" (Ф. Бродель) - опора "медленной истории", крестьянской цивилизации физического труда, аграрных ритуалов, символизаций живого тела и органической природы - уступает место новому порядку техники и города. Машина если и не вытесняет физический труд, то превращает работника в придаток механизма. Нравы становятся суше, быт - гигиеничнее, позы и движения - сдержаннее. Гражданский ритуал, в отличие от религиозного, не символизирует превращения плоти, он разыгрывает контрактные отношения социальных индивидов. Тело теряет большую часть семиотических функций. Богатые жестовые языки отмирают, символизм поз забывается. С развитием технической коммуникации человек все больше видит перед собой не живое телесное существо, а знак, картинку, снимок, кадр. Культурные обязанности тела разбираются техникой, письменностью, наукой.

В Новое время телесность лишена большей части прав на публичное самовыражение. Рабочее, страдательное, табуированное тело замолкает. Пожалуй, одно из последних мест, где требовалось громкое телоговорение, - пыточная камера и лобное место. Средневековый эшафот действует в Европе до конца XVIII в., и на нем - театр тела, символическое изъявление плотью своей греховности (см. Foucault, 1975; Muchembled, 1992). Палач и судья исторгают и переводят на язык юридического доказательства хрипы, стоны, получленораздельные признания. На эшафоте инсценируется Страшный Суд, и казнимая плоть, вещая от себя, изъявляет свою греховность.

Со второй половины XVIII в. до начала XIX в. в уголовном законодательстве большей части европейских стран происходит полная смена способов наказания.

Символизм кары отброшен ради ее эффективности н неотвратимости. "За несколько десятков лет исчезло пытаемое, расчленяемое, усекаемое, символически заклейменное на лице или плече, заживо преданное смерти представленное на обозрение тело. Исчезло тело как главная цель уголовного наказания" (Foucault, 1975).

Хотя публичная смертная казнь существует до начала XX в., именно ее зрелищность вызывает у противников крайней меры наказания наибольшее негодование. Публичность и мучительность экзекуции воспринимаются отныне как варварство. Сменяется субъект наказания, теперь это сознание, а не тело. Признание должно исходить от разумного, ответственного лица, причем на логичном языке, а не воплями. "...Индивидуум должен не только физически предстать перед судом, но и понимать, в чем его значение. Если правосудие отправляется на основах чуждого, неопределенного права, распадающегося на отдельные решения, термины которого даны в чуждой терминологии, то физическое присутствие перед судом ни к чему не ведет, познающий человек там отсутствует, человек предстает перед судом лишь телесно, а не как сознание" (Гегель).

В конце эпохи пыток, в XVI-XVIII вв., древнейший ритуал телоговорения садистски смешан с извращенной страстью к содрогающему, кровавому зрелищу. Авантюрист Дж. Казанова соединяет в своих мемуарах впечатления от одиннадцатичасовой казни Дамьена со скабрезными подробностями своих заигрываний с титулованными зрительницами жуткого спектакля.

У современника Казановы маркиза де Сада, давшего свое имя синдрому наслаждения мучительством, соединяются интимная близость и пытка. Ряд сексуальных извращений, описанных в романах маркиза - не что иное, как пытка, приложенная к половому акту; причем самая распространенная из пыток - порка - имела в средние века небывалое распространение. Флагелляция (самобичевание) временами принимала такой размах, что римский папа бывал вынужден ограничивать покаянное самоистязание. Но флагелляция - это не зрелище, а именно покаянное действие. Истязание ради зрелища имеет признаки кровавого декаданса и аморализма, своеобразного брутального эстетства. Маркиз, просидевший в заключении большую часть жизни, был садистом преимущественно на бумаге. Он передал XX веку самое сомнительное из разлагавшейся телесной культуры доиндустриальной эпохи.

Во-первых, деструктивное действие, лишенное символического смысла и натуральности. В массовой культуре машинообразное, сведенное к голой технике интимное общение полов называется сексом. При попытке определить его человеческое качество ближайшим культурным объяснением оказывался садизм (вместе с его альтер-эго - мазохизмом). Во- вторых, отделившаяся от собственно действия чувственность особого рода. Между сенсуальностью (чувственностью) и сексуальностью разница, конечно, больше, чем одна буква. Чувственность (сенсуальность) идет к сексуальности Новейшего времени, как утверждает М.Фуко, через медицинские, санитарно-гигиенические знания, популярную литературу, демографическую регуляцию государством, а также через искусство. Качество книжной ментальности накладывается на действие, но при посредничестве понятия. Последнее формирует нормативную цензуру для витальных потребностей ("Сверх-Я" по Фрейду).

Можно встретить утверждения, что на какое-то время тело исчезает из фокуса европейской цивилизации и заменяется понятием тела (см. Descamps, 1986). Переоткрытие телесности происходит в XX веке, когда ее образ и нормы находятся под влиянием массовой коммуникации и общества потребления.

Современный человек - это манипулятор, кем бы он ни был - продавцом ли автомобилей, уговаривающим нас совершить покупку, отцом ли пятнадцатилетнего сына, уверенным в том, что он, и только он, знает, какую карьеру следует делать сыну; подростком ли, обрабатывающим взрослых ради 200-долларовых часов, или мужем, скрывающим свою зарплату от жены... Манипуляторов - легион. В каждом из нас живет манипулятор, который бесконечно применяет всяческие фальшивые трюки с тем, чтобы добиться для себя того или иного блага.

Конечно, не всякое манипулирование - это зло. Кое-какие манипулятивные шаги необходимы человеку в его борьбе за существование. Но большая часть наших манипуляций очень пагубно сказывается как на жизни самих манипуляторов, так и на жизни их близких. Манипуляции вредны, поскольку маскируют болезнь той или иной человеческой личности.

Трагедия нашей жизни в том, что современный человек в результате своего бесконечного манипулирования потерял всяческую возможность выражать себя прямо и творчески и низвел себя до уровня озабоченного автомата, который все свое время тратит на то, чтобы удержать прошлое и застраховать будущее. Да, он часто говорит о своих чувствах, но редко их испытывает. Он любит поговорить о своих тревогах, но честно повернуться к ним лицом и попытаться от них избавиться он не может.

Современный человек пробирается по жизни ощупью, используя целый арсенал слепых масок и уклончивых заявлений, и понятия не имеет о том, как богат и красочен реальный мир.

Поскольку каждый человек до некоторой степени является манипулятором, современная гуманистическая психология предполагает, что из всех манипуляций мы можем развить положительный потенциал, который Абрахам Маслоу и Курт Гольдштейн называют "самоактуализирование".

Актуализатор - это противоположность манипулятору.

Актуализаторов в чистом виде не бывает, но чем естественней человек, чем более искренни его чувства, тем ближе он к идеалу.

Каждый из нас частично манипулятор, частично актуализатор. То есть в каждом из нас есть некое искреннее начало, которое позволяет нам верить своим чувствам, знать свои потребности и предпочтения, радоваться настоящему противнику, предлагать, когда нужно, необходимую помощь и не бояться проявить свою агрессию.

Но есть в нас и манипулятивное начало, которое заставляет нас прятать и камуфлировать свои чувства. Диапазон поведенческих приемов среднего человека огромен - от высокомерной враждебности до подобострастной лести. На все это, замечу, уходит немало сил - ровно столько, сколько потребуется самому пропащему манипулятору для того, чтобы "переделаться" в актуализатора, то есть вдохнуть жизнь полной грудью и стать полнокровным человеком. Как это сделать?

Эмоции - это средства, с помощью которых мы осуществляем контакт друг с другом. Мы можем говорить с другим человеком мягко или сердито, жалобно или высокомерно - и все это для того, чтобы установить тот или иной вид контакта. То есть контакт между людьми устанавливается лишь в том случае, если они проявляют эмоции.

Однако не будем переоценивать положительную роль эмоций, подразумевая, что эмоция эмоции рознь. Манипулятор, как правило, с трудом и некачественно выражает основные эмоции контакта - гнев, страх, обиду, доверие и любовь. Поэтому он прибегает к блокированным или неполным эмоциям - тревоге, горечи, негодованию, стеснительности.

Тревога подобна сосущему чувству голода. Человек, пребывающий в тревоге, не идет на полное действие и занят тем, что подавляет растущую агрессию, в результате чего впадает в апатию.

Горечь может длиться неопределенно долго, если ей не дать выплеснуться в глубокой обиде и рыданиях.

Негодование - наиболее типичная неполная эмоция. И - лживая. На самом деле негодование ненатурально и сдавленно выражает страх.

Стеснительность - очень странная эмоция, потому что она обозначает одновременно тенденцию к созданию контакта и избеганию его. Перлз называл эмоции стыда и стеснительности "предающими эмоциями", поскольку они мешают человеку и ограничивают его свободу.

Все эти эмоции чрезвычайно опасны, потому что невыраженные, не нашедшие себе выход наружу эмоции загоняются в глубь души, что впоследствии перегружает человеческую психику, разрушает ее изнутри и приводит к покорности и депрессии.

Обязательное требование к тем, кто хочет изжить в себе манипулятора, - осознать, где и как он проявляет частичные эмоции, определить - какие именно, и попытаться разглядеть те реальные чувства, которые за ними спрятаны. А далее - не бояться выразить эти основные чувства, будь то страх или обида, гнев или любовь. Цель актуализатора - развить в себе способность честно выражать свои истинные чувства.

"Не расстраивайтесь... Контролируйте себя... Примите это легко", - постоянно советует вам манипулятор. Что ж, вполне понятно. Он уже воспользовался этими рекомендациями, и ему плохо. Чтоб хоть как-то утешиться, он хочет и вам испортить жизнь.

Кроме того, он не хочет позволить вам сердиться на него. Только вы захотели возмутиться, как он прикладывает палец к губам и говорит: "Тсс, спокойно, тихо, не расстраивайтесь, это вредно". Не верьте ему, и тогда манипулятор вам не страшен. И помните, главная защита от его манипуляторного разрушительного влияния - в умении выражать ваши собственные чувства.

Сложность в том, что большинство из нас не понимает, что значит переживать и тем более выражать свои чувства. Мы настолько привыкли притворяться, что уже не можем отличить "своих" от "чужих", то есть "фальшивых". Поэтому мы и рады научиться выражать их, но кого "их" - мы не знаем. И в результате обречены жить вечно в Вавилонской башне. Так давайте приглядимся к пяти основным эмоциям контакта, чтобы впоследствии уметь их распознать и проявить.

1. ГНЕВ. Как выглядят физиологические приметы гнева? Что говорит вам ваше тело? Как вы узнаете, что рассердились? Вы хотите подраться - вот что это такое. А как вы узнаете о том, что вам хочется подраться? Ваше тело просто-таки кричит об этом. Дыхание и пульс учащаются, мускулы сжимаются, и вы чувствуете неожиданный и резкий прилив тепла, горячее чувство внезапного прилива крови.

Будь то вербальная или физическая борьба, а может быть, короткая вспышка раздражения, но наши тела обязательно должны что-то делать, когда мы гневаемся. Они просто требуют от нас действий. И самое худшее, что мы можем сделать для себя, - это подавлять свои физиологические потребности, загонять эмоцию внутрь, искусственно успокаивать себя.

2. СТРАХ. Как вы узнаете, что боитесь? Что говорит вам ваше тело на этот раз? Оно дает вам прямо противоположный сигнал. Рот пересыхает, ладони становятся влажными, вы ощущаете холод и ваша кожа покрывается мурашками. Преодолевая страх, вы тоже оказываете себе плохую услугу.

3. ОБИДА. Большинство из нас, осознанно или подсознательно, боятся быть обиженными. Я думаю, это вина множества манипуляторов, которых мы встречаем на каждом шагу. И на каждом же шагу они запрещают нам оскорблять их чувства. Поэтому нашим девизом стало такое противоестественное заявление: "Я не хотел бы обидеть..." - далее может следовать длинный перечень лиц, который коротко выглядел бы так: "Всех!"

А почему бы не обидеть? - спрошу я вас, если человек этого заслужил. Обижая, вы часто очень помогаете тому, кого обижаете; стремясь же не обидеть, зачастую жестоко наказываете человека.

Видите, подросток тихонько берет машину родителей, а вы молчите, ничего не говорите ему, боясь обидеть. Как вы расцените ваши "деликатные" действия после того, как он разобьется? Ведь вы знали, что он почти не умеет водить маши ну...

Неразумное сужение нашего внутреннего мира ради того чтобы кого-то не обидеть и чему-то не навредить, - это, конечно, симптом невроза. Поэтому давайте признаемся себе честно - зачем мы это делаем? Ведь главная причина не в том, что мы боимся обидеть других, а в том, что мы очень боимся, что в ответ они обидят нас. В случае с вороватым подростком таких возможностей масса. Он может нахамить вам, может отомстить, может сказать, что и ваш сын тайком берет у вас машину... У него все возможности уязвить вашу гордость и унизить ваше достоинство. "Так зачем же рисковать? - думаете вы. - Пусть себе бьется, раз ему хочется". То есть нет, вы так не думаете. Но манипулятор - думает непременно. Такой вот подлец.

Обида - самое трудное в выражении чувство. Оно побуждает нас вернуться в детство и вспомнить то состояние, когда мы везде и во всем искали защиты у матери. Чем она могла нам помочь? Как правило, тем, что выслушивала наши причитания. Это лучший способ выражения обиды. Надо выговорить ее и выплакать. Женщины с этим справляются лучше; мужчины же к этому совсем не расположены. Ну, так они и живут меньше, и инфаркты у них чаще. Они надеются, что бег трусцой по утрам продлит их жизнь. А им бы всплакнуть иногда...

Когда-то в детстве какой-то манипулятор говорил им: "Ну-ну, Джонни, большие мальчики не плачут". И в результате у них просто не хватает мужества на то, чтобы расплакаться.

Невыраженная обида становится петлей на шее человека.

4. ДОВЕРИЕ. Оно переживается в чувстве открытости. То есть вы раскрываете потайные уголки своей души и как бы говорите: вот я весь, как на ладони, смотри, я тебя не боюсь. При этом вы избавляетесь от привычной несвободы и как бы обретаете второе дыхание. Доверяя, вы волей-неволей становитесь самим собой.

5. ЛЮБОВЬ. Это золотой ключ к творческому использованию всех остальных чувств. Шелли называл ее "пищей поэтов". Голдсмит - "общением между тиранами и рабами". Но ближе всех к психологически правильному определению "диагноз" Рильке: "Любовь состоит в том, что два одиночества приветствуют друг друга, соприкасаются и защищают друг друга". Конечно, лучшая книга о любви - это книга Эриха Фромма. "Любовь, - считает Фромм, - активное участие в жизни другого человека и принятие его таким, каков он есть".

Наше тело и здесь не обманет и даст нам почувствовать влюбленность. С чем ее сравнить? Если гнев - горячая эмоция, то любовь - теплая и светящаяся.

Интересно то, что гнев и любовь - очень близки. Они как бы растут из одного корня. И для многих необходимо сначала ощутить прилив горячего гнева, прежде чем почувствовать любовное тепло.

Человек никогда не сможет иметь истинных и длительных отношений с другими и никогда не сможет полюбить, если он не способен сразиться с ними, если он не может выразить всех четырех чувств. Только тогда, когда мы способны показать, что гневаемся, боимся, обижаемся или верим, - только тогда мы сможем полюбить. Только тогда, когда мы можем открыто показать друг другу свои чувства и сказать открыто о них, только тогда мы сможем почувствовать душевную близость - что, кстати, ничуть не менее приятно, чем близость физическая.

Все это следует иметь в виду, особенно в семейной жизни.

Психотерапевты, к которым обращаются женатые (или замужние) люди, предпочитают иметь дело с мужем и женой одновременно, поскольку в семейной жизни больше, чем где бы то ни было, нужна гармония и единство целей. Если же кто-либо из супругов учится честно выражать свои чувства, а другой - беззастенчиво манипулирует, семья обречена. Два актуализатора смогут быть счастливы; два манипулятора смогут привыкнуть друг к другу и приспособиться к играм партнера. Но союз манипулятора и актуализатора немыслим.

Самое интересное то, что манипулятор может испытывать многие чувства вполне искренне, но он непременно попытается использовать их "на что-то полезное", как он думает. То есть в нагрузку к искренним слезам дается некая манипулятивная цель.

Гнев, например, может использоваться им для того, чтобы напугать. Вы, конечно, часто встречали манипуляторов, которые своим криком и визгом, красным лицом и топаньем ногами не позволяли окружающим установить с ними контакт.

Для манипулятора нет ничего любимей, чем заменить одну - истинную - эмоцию на другую - фальшивую. Многие из нас выражают гнев, когда на самом деле чувствуют обиду или боль. Мы ведем себя так потому, что гнев - более предсказуемая эмоция. То есть нетрудно предположить, что может случиться после нашего гневного выступления - другая сторона тоже рассердится. Когда же мы признаемся другому человеку, что мы обижены на него, случиться может все, что угодно, и реакция его непредсказуема. Он может рассердиться, может расплакаться, может холодно удивиться. Поэтому вместо обиды мы демонстрируем гнев.

Еще один излюбленный трюк манипулятора - "взобраться на карусель", то есть обрушить на окружающих мешанину чувств, доведя их до полной растерянности. Так ведут себя истеричные женщины, от которых, как искры, отлетают чувства, но ни одно из них не задерживается настолько, чтобы полностью сформироваться и выразиться, Едва возникнув, они лопаются, как мыльные пузыри. Таким образом, они контролируют окружающих и, как правило, получают желаемое. (...)

Манипуляторы любят приберегать эмоции про запас, чтобы воспользоваться ими в удобный момент. "Я обиделся на тебя на прошлой неделе", - может сказать манипулятор. Что, у него ушла неделя на то, чтобы понять это? Нет, конечно. Просто тогда невыгодно было заявлять о своей обиде, а сейчас он за эту прошлую обиду может, наверное, что-то выторговать, Появился товар, вспомнились прошлые обиды.

Еще один манипулятивный прием - приукрашивание нормальных чувств и отношений и попытка сделать из них добродетель. Среди ваших знакомых наверняка есть человек, который любит заявлять: "У нас с женой прекрасные отношения, мы никогда не ссоримся". Когда я слышу такое, мне большого труда стоит не взорваться и не сказать; "Какая чушь!" Нормальные люди похожи на наждачную бумагу и должны время от времени царапать друг друга довольно болезненно. Нормальные, не патологические отношения не обходятся без ссор. Кстати говоря, ссора зачастую бывает лучшим способом решения проблемы.

Манипуляторы часто не делают различий между чувствами и фактами. "Ты глуп" - заявляет, например, один человек другому. Это не факт, поскольку он не измерял интеллекта своего собеседника. Ему так показалось. Но здесь мы имеем место с так называемым "чувствованием с рукой на дверной ручке". Заявление "ты глуп" запросто может спровоцировать собеседника на удар в нос. И есть целая когорта манипуляторов, которые не боятся самых резких выражений и оценок, самых бурных проявлений чувств, но только в том случае, если есть возможность в любой момент убежать. Для подстраховки они убегают, даже не дождавшись реакции и, по сути, не зная, как прореагировали на ту или иную их выходку. Незавидная участь - как актер в пустом зрительном зале: он смешит, а смеяться некому.

Почему манипулятор так не любит соглашаться? "Ты сердишься?" - спрашивает жена у своем мужа-манипулятора и тем самым протягивает ему руку помощи. Согласись он - и контакт будет установлен, а главное, ему удается выплеснуть свои негативные эмоции и не допустить стресса. Однако упрямый муж-манипулятор, который до этого сжимал кулаки, теперь со всего размаха лупит ими по столу и кричит: "Нет! Я НЕ сержусь!"

Не дурак ли он?

Любовная игра столь же стара, сколь человеческий род. Со времен Адама и Евы продолжается спор, кто же несет ответственность за съеденное Адамом яблоко? И большая часть нареканий достается Еве за использование приемов соблазна, коими она пыталась склонить его к действию. Конечно, любовная игра никогда не родилась бы на свет, если бы на свете не появилась женщина с ее уловками, И только женщине мы обязаны тем, что любовная игра просуществовала в течение многих веков. Однако, чтобы оказаться во что-то втянутым, требуется наличие, по крайней мере, двоих. Активного - мужчины и пассивной - женщины. Оба, как правило, бывают весьма манипулятивны.

Любые романтические отношения между мужчиной и женщиной - плодороднейшая почва для манипуляций. Мы знаем, что манипуляции могут быть как пассивными, так и активными. Остается установить различия между актуализирующейся и манипулятивной любовью.

Мужчина-манипулятор видит в женщине объект сексуального завоевания. Для него женщины - это вещи, а не личности. Число побед, которые он одержал, - это мера его мужественности, а какие личностные потери несут при этом его "побежденные" - для него несущественно.

Женщина-манипулятор использует мужчин, чтобы почувствовать себя более привлекательной. Ей нравится чувство женского очарования, нравится мужское внимание, нравится дразнить и завлекать мужчин, причем не ради конечного результата. Ей нравится сам процесс очаровывания. Она лишь соблазнительница, и крайне манипулятивная женщина получает огромное садистское удовлетворение, отвергая мужчину, который всерьез ею увлекся.

Итак, четыре ситуации из моей врачебной практики, которые хорошо иллюстрируют манипулятивные любовные отношения.

Они познакомились в колледже и после нескольких ознакомительных бесед решили встречаться и проводить время вместе. К несчастью, оба они - манипуляторы, и по этой причине, во-первых, НЕЧЕСТНЫ, во-вторых, НЕСВОБОДНЫ, в-третьих, НЕДОВЕРЧИВЫ и, в-четвертых, НЕ ОСОЗНАЮТ того, что происходит.

В силу своей неуместности ни один из них не признает, что по-настоящему заинтересован в другом. Вместо этого они разыгрывают спектакль, вводя в заблуждение друг друга. Каждый из них заставляет другого думать, что любит и ценит его, что он "единственный" и "ненаглядный", в то время как это просто блеф.

Свободу они утратили, когда поставили во главу угла привычку. Ни Джим, ни Джейн не хотят рисковать своим стабильным положением и искать новых друзей; им очень удобно иметь "кого-то" под рукой.

Они не доверяют никому, но себе - прежде всего. И в силу этого недоверия они не способны радоваться многообразию молодых людей на открытой "ярмарке" невест и женихов.

Они, наконец, не осознают ни своих способностей, ни способностей другого, ни потенциала, ни ограничений своих отношений. Они затормозились, заморозились в нынешнем, далеко не лучшем состоянии общности. И каждый безжалостно тратит драгоценное время другого.

Они познакомились на коктейле. Мак предложил встретиться на следующей неделе и пообедать вместе, что они и сделали. После обеда, за которым было выпито несколько рюмок мартини, Мак предложил пойти в мотель (будучи активным манипулятором, Мак не любит терять время). Мэри, однако (как типичный пассивный манипулятор), возмутилась, Ей нравятся ухаживания; ей необходим ритуал "завоевывания". Впрочем, Мак ей нравится, и она пошла бы с ним в мотель, если бы не прежняя установка и привычка...

Возможны два исхода ситуации: либо она пойдет на поводу у своего желания и ляжет-таки с ним в постель, либо он галантно раскланяется, поняв, что нет надежды на легкую победу. Впрочем, более настойчивый манипулятор мог бы еще какое-то время вкладывать деньги в бифштексы и мартини.

В подобных ситуациях каждый манипулятор немного заботится о другом. Именно немного. И ни один манипулятор не захочет взять на себя всю полноту ответственности за последствия интимных отношений, а такой риск всегда есть. Я имею в виду не только вероятность беременности. Манипулятор рискует собой, ведь он может просто-напросто влюбиться. Он боится и не хочет подобного рода эмоционального вовлечения, эмоциональной зависимости. Он хочет управлять и не хочет быть управляемым!

Именно поэтому Маку нужны обычные сексуальные отношения, которые легко контролируемы. Если же (не дай Бог! - думает он) Мэри слишком ему понравится и он влюбится, это неизбежно приведет к потере контроля, а манипулятор не может вынести потери контроля над ситуацией.

Он взбешен! В течение всей ночи ругался с женой и под утро дал себе страшную клятву "рассчитаться с ней". На следующий же день, придя к себе в контору, он улыбнулся своей секретарше с особенной теплотой. Чуть позже - пригласил ее пообедать с ним.

Всего несколько дней флирта, особого внимания, подарков - и ошеломленная секретарша соглашается встретиться с боссом вечером. Увы, она не столь невинна, как мог предполагать Марвин, и уже давно лелеяла тайные мысли, что постель босса может стать стартовой площадкой ее карьеры.

Значит, она довольна тем, как все обернулось. Марвин - он просто в восторге. Не потому, что секретарша как-то особенно ему мила, а потому, что она прекрасное средство, с помощью котором он может расправиться со своей женой. Он получает огромное удовольствие от того, что обманывает свою жену, и его страсть к секретарше - это не что иное, как враждебность к жене.

Марта - жена Марвина. Тоже манипулятор с солидным стажем. И радости ее не было границ, когда она обнаружила в кармане мужа записку от секретарши. Чем обидней ей откровенная интимность этой записки, тем больше она торжествует. "Ах так?!" - мысленно восклицает она. "Как ты мог так поступить со мной?!" - продолжает она свой внутренний монолог, "Как бы там ни было, - подводит она итог, - ни при каких условиях ты не получишь развода!"

И это вместо того, чтобы почувствовать себя по-настоящему несчастной или униженной или со слезами и страданиями простить своего мужа за связь с другой женщиной... Нет! Она с трепетом ищет дубинку, которой ударит его по голове. Она отныне - пожизненный враг своего мужа, и только смерть сможет их примирить.

А теперь давайте посмотрим на все эти ситуации еще раз и попытаемся представить себе, что бы изменилось, будь их участники актуализаторами.

Если бы каждый из них был честен и открыт для другого, их отношения сложились бы иначе. Если он или она видит в другом потенциального партнера по супружеству, то так и надо сказать. Если нет - то и этого не следует скрывать. Просто нет смысла морочить друг другу голову. На житейские спектакли все-таки уходит слишком много времени и сил. А жизнь между тем проходит.

Если бы актуализаторы Джим и Джейн поняли, что их отношения теряют свою первоначальную ценность и становятся обоим или кому-то одному в тягость, они пошли бы на риск прервать их. Они - свободны и не попадают в плен отношений, которые уже мертвы.

Актуализаторы Джим и Джейн прекрасно осознают ценность друг друга и продолжают оценивать непрерывно, поскольку человек постоянно меняется и его нельзя оценить раз и навсегда. Они доверяют себе и своему партнеру, поэтому для удержания своего любимого им не нужны манипулятивные трюки.

Итак, они встретились на коктейле. Их сразу потянуло друг к другу, и... наверное, Мак мог бы сказать нечто такое: - Странно, я вижу Вас впервые, но мне хочется увидеть Вас еще и еще. Есть в Вас какая-то притягательность, и у меня просто не хватает сил от Вас оторваться. А Мэри, наверное, могла бы ответить:

- Стыдно сказать, но я чувствую нечто похожее. Это ведь плохо, как Вам кажется?

- А что же здесь плохого? - мог бы ответить Мак. - Когда люди нравятся друг другу с первого взгляда - это редкая удача.

- Да, - должно быть, ответила бы Мэри, - но ведь есть и общественные приличия, которые, как нас учили всегда, непреложны.

- Знаете, - сказал бы Мак, если бы был актуализатором, - большую часть нашей жизни мы тратим на действия, полностью соответствующие общественным приличиям. Они - везде, куда ни бросишь взгляд, - приличия, приличии, приличия... А в последнее время я стал патриотом своих собственных глубоких чувств.

- То есть - на приличия надейся, но и себя не забывай? - Позвольте, я зайду к Вам вечером с ответом? Это был воистину разговор актуализаторов, и каждая личность была предельно честна в своем выражении. Каждый глубоко осознавал свой внутренний конфликт, который и доверил другому.

После схватки с женой Марвин, как известно, бросился соблазнять свою секретаршу. Такое может случиться и с актуализатором, поэтому представим себе, что и Марвин, и его секретарша - актуализаторы. Как тогда пойдет их разговор?

- Я чувствую, что мы оба на дурной дорожке, - могла бы сказать секретарша. - Я глубоко уважаю Вас и ценю, но столь же уважительно я отношусь и к Вашей жене.

- О, дьявол! - скорее всего воскликнул бы Марвин, если он нормальный мужчина. - Мы едва успели начать, а Вы уже все испортили. Зачем, скажите, было приплетать сюда мою жену и втаскивать ее в НАШИ с Вами отношения.

- А мне казалось, - должна сказать секретарша, - что вы счастливы со своей женой.

- Это только так кажется, - вероятно, возразил бы Марвин. - У нас настоящая война.

- Я думаю... Извините, может быть, это бестактно, но не сказать я не могу... Может быть, вы видите во мне союзницу в этой войне?

Как видите, все точки над i расставлены. Секретарша продемонстрировала здесь тот вид честности, который обычно помогает людям выпутаться из сложных ситуаций. Она в данной ситуации больше заботилась о других, чем о себе, не стремясь нажиться на чужой беде. Актуализаторам свойственно откладывать немедленное удовлетворение своих желаний ради более глубоких ценностей.

Кстати говоря, одна из характеристик актуализирующихся отношений состоит в том, что прежде, чем выразить чувства в действии, их осторожно выражают в словах. Манипуляторы же, напротив, действуют импульсивно, не осознавая полного диапазона своих чувств, и даже мысленно стараются не комментировать свои действия, не объяснять их.

Один из труднейших вопросов - для многих неразрешимый - как реагировать на неверность супруга? Самая распространенная реакция - обличение, гневный протест, как это сделала Марта. С большим искусством подходит к этому вопросу Карэн Хорни. Она предполагает, что главная трудность не в самой неверности, а в гордости "невинной половины". Когда Марта восклицает: "Как ты мог такое сделать?", на самом деле она имеет в виду: "Я слишком благородна, и со мной ничего подобного случиться не могло". Для нее невыносимо, что муж выскользнул из-под ее манипулятивного контроля. Отказываясь дать ему развод, она восстанавливает контроль: пусть не прежний, но тоже достаточно жесткий.

Будь Марта актуализатором, она бы согласилась, что супружеская неверность: - вещь вполне обычная и что случиться это может с каждым. Более того, она должна была бы задуматься: какой вклад в измену своего мужа сделала лично она

Никогда мужские измены не происходят без помощи жен. Можно сказать так: Марвин выстрелил, но Марта зарядила ружье.

Далее актуализатор задумался бы, насколько разрушительным для них обоих может стать ее несогласие на развод.

И наконец (и это самое главное), ей нужно мобилизовать весь свой человеческий потенциал, все свое мужество и... простить своего мужа. Если она сможет сделать это, она сделает шаг не только к его, но и к своему спасению.

В игре под названием "любовь" почти невозможно удержаться от манипуляций. Каждого из нас так и тянет увидеть в своем партнере - любовную добычу, а не личность. Проблемы, возникающие между любящими, где каждый не только объект страсти, не только член семьи, но и живое трепетное человеческое существо, должны решаться без лжи и контроля.

Самое трудное, чему человеку предстоит научиться, - это быть честным перед лицом своих собственных чувств. Но это возможно. И - необходимо для счастья.

Случаи, которые я описал, предельно типичны, и каждый психолог сталкивается с такими ежедневно. И что же?

Увы, использование или эксплуатация другого стала для нас нормой жизни. Что с того, что те, кого мы эксплуатируем, зачастую согласны на это? Хозяин кондитерской может денно и нощно призывать своих служащих быть ему признательными за те подачки, которые он выплачивает им, но вряд ли они будут когда-нибудь ему благодарны.

Для актуализатора любовь - это не просто эмоция или физическое желание. Это прежде всего забота и уважение. Именно поэтому секс - это очень мощное, очень значимое, но - ПРИЛОЖЕНИЕ к человеческим отношениям. Если же секс существует как самодостаточная область человеческих отношений, то мы имеем дело с онанистами, которым для удовлетворения своих желаний просто мало одного (своего) тела и нужно еще одно. Именно тело, а не человек. Вещь, которую можно положить с собой в постель.

Впрочем, повышенная сексуальность может быть приметой болезни. За ней может скрываться, например, боязнь одиночества, чувство неполноценности и - отсюда желание победить или быть завоеванной, тщеславие или садизм. Такой секс, за которым нет любви, - манипулятивен и фальшив. (...)

Женатые люди живут в узаконенных отношениях интимности, и сильнейшие чувства, которые движут супругами, - это ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ.

У любви есть несколько форм. Первая, и самая распространенная в супружестве, - это ПРИВЯЗАННОСТЬ.

1. ПРИВЯЗАННОСТЬ. Или, иными словами, необусловленная забота. Такая, как у родителей к ребенку. Опасность в том, что иногда у родителей возникает ложное чувство, что они собственники своих детей, и тогда привязанность превращается во владение.

Ни один из супругов на самом деле не владеет другим.

Актуализированные супружеские отношения базируются на привязанности и признании ценности своего супруга.

2. ДРУЖБА. Она базируется на признании ценности другой личности. Дружба становится манипулятивной, когда мы начинаем эксплуатировать или использовать в своих интересах личность другого человека и когда именно это ставится во главу угла наших взаимоотношений. Истинная дружба непременно предполагает уважительное отношение к времени и индивидуальности другого человека.

3. ЭРОС. Это романтическая любовь, которая обязательно сопровождается назойливостью, ревностью, исключительностью и сексуальным желанием. Романтическая сексуальная любовь легко становится манипулятивной, и тогда мы называем ее "обольщением".

4. ЭМПАТИЯ. Это милосердная альтруистическая форма любви, которая основывается на глубокой заботе о другом. Такую любовь мы иногда называем милосердием или состраданием.

5. ЛЮБОВЬ К СЕБЕ. В сущности - это способность трезво оценить себя и признать как сильные, так и слабые свои стороны. Интересно, что и любовь к себе может стать манипулятивной. Например, когда человек решается на поступок, унижающий его достоинство; когда человек в той или иной ситуации воспринимает себя скорее как вещь, нежели как личность. В сексуальной области это называется проституцией. Впрочем, в любой другой области - тоже. В супружестве проституирует тот, кто никак не ограничивает партнера и намеренно ставит свои потребности на второе место. Любить себя - значит уметь сказать "Нет!", когда притязания слишком велики.

Для того чтобы помочь нам лучше разобраться в перипетиях супружеских отношений, Абрахам Маслоу делит любовь на две категории: БЫТИЙНАЯ любовь (Б) и НЕДОСТАТОЧНАЯ любовь (Д).

Когда мы любим Б-любовью, нами движет уважение и восхищение. Мы любим этого человека самого по себе, в его бытии. Когда же мы любим Д-любовью, мы эксплуатируем объект своей любви, манипулируем им. То есть мы любим его как средство, а не как результат. Мы отказываемся принимать его таким, каков он есть, и все время хотим, чтобы он "стал таким-то" и "изменился так-то".

Маслоу нашел очень удачную аналогию этих двух форм любви - любовь к нашим собакам. Породистых собак мы обычно любим страстной Д-любовью и много сил отдаем подрезанию ушей, хвостов, стрижкам, селекционированию. Зато дворняжек любят Б-любовью, и они милы своим хозяевам такие, какие есть, - счастливые и игривые, хотя и "неправильные".

Не будем спорить о том, какая любовь лучше, конструктивнее. Скажем только, что Д-любящий больше похож на скульптора, который лепит нечто из глины, или же на победителя, требующего беспрекословного подчинения.

В супружестве очень редко встречается какая-либо одна из этих форм любви; как правило, мы любим смесью из Б- и Д-любви. Но у манипулятивной личности превалирует Д-любовь. Исследования показали, что актуализирующаяся пара любит (если попытаться определить "химический" состав их любви) БД-любовью.

Начнем с гнева и ненависти. О гневе и ненависти обычно говорят, как о чем-то противоположном любви. Для того чтобы опровергнуть это нелепое допущение, надо расшифровать сами термины. Расшифровать и дополнить.

В семейных отношениях проблема агрессии - одна из самых главных. А причин - у нее - никак не более десяти. Попробуем перечислить основные.

1. ВРАЖДЕБНОСТЬ. Она негативна и разрушительна. Это даже не чувство, а отношение, и она не создает контакта между людьми. В супружестве враждебность выражается в косых взглядах, нарочитом молчании и сарказме.

2. ГНЕВ. Очень ценное чувство и прекрасный способ создания контакта. Перлз говорил, что гнев сродни чувству симпатии. Он объединяет людей, поскольку перемешан с заботой. Гнев не может служить средством разрушения отношений - наоборот. Он опрокидывает барьеры, которые препятствуют контакту людей друг с другом. Гневаться время от времени - значит любить и жаждать контакта. Без гнева в любви наступает стагнация и утрачивается контакт.

3. ВИНА. Это негативное чувство к себе за совершение чего-то плохого. Перлз уверен, что девяносто процентов вины - это на самом деле скрытая враждебность к другим. Конечно, есть и настоящая, а не фальшивая вина, но это большая редкость. Принять на себя ответственность за те или иные нежелательные последствия мало кто может. Большая часть вины имеет подтекст прямо противоположный: "Мне не следовало бы делать этого" переводится обычно как "ТЕБЕ не следовало бы делать этого".

Поскольку в чувстве вины, как правило, много враждебности и притворства, мы считаем, что признание в своей вине - это скрытая попытка критиковать других. Кроме всего прочего, выражение вины направляет враждебность внутрь, а следовательно, разрушает личность.

4. ОБИДА. На девяносто процентов - это мстительность, и когда говорят: "Мне так обидно!", - как правило, испытывают жажду мести. Жена, заявляющая о своей обиде на мужа, который забыл поздравить ее с именинами, на самом деле сердита на него. Не подумайте, что всякая боль - это мстительность. Иногда мы действительно чувствуем горечь и плачем вполне беззлобно, но это нетипично.

Семейные отношения без взаимных обид практически невозможны. Более того, обида - это необходимая составляющая здоровых отношений. Только надо понять раз и навсегда: в семейном конфликте вовсе не обязательно выигрывать. Тогда конфликт может стать плодородной почвой, на которой может созреть правильное решение.

Когда достаточно выражены и глубоко прочувствованы боль и обида, личность имеет все возможности для роста. Супружество не есть и не должно быть взаимозащищающимся обществом. И супруги имеют полное моральное право время от времени причинять боль друг другу. Важно только понимать, что наши нападки провоцируют ответную реакцию; и атаки в супружеской жизни совершаются, как правило, оттого, что наш партнер обижен.

5. НЕНАВИСТЬ. Это застывшая враждебность. Ненавидеть - значит связывать собственную энергию; это очень расточительно по отношению к своим внутренним ресурсам. Для того чтобы не разрушать себя ненавистью, ее следует обратить в гнев, способствующий контакту. Если же этого не сделать, то психические расстройства не заставят себя долго ждать.

6. КРИТИЧНОСТЬ. Это явная негативность, которая может выражаться с чувством, а может - без, неэмоционально, тускло. Критичность часто бывает трусливой, поскольку она не всегда высвобождает эмоции. Критика, которой дают излиться с чувством, способствует созданию контакта. Критика без чувств сводится к простому негодованию. За привычным ворчанием жены порой трудно бывает разглядеть причину ее беспокойства. В сущности, критичность - это подмена эмоции. Избежать ее можно опять-таки гневом.

7. УХОД. Прервать контакт можно либо физически (уйти), либо обидевшись (надуть губы), либо молчанием. Как правило, уход от контакта в момент семейного конфликта - это манипулятивный способ сохранить ситуацию и не выпускать партнера из-под контроля. Но бегство от конфликта никогда не разрешает проблему; обе стороны чувствуют незавершенность, и такой конфликт может тлеть неопределенно долго. Иногда - годами.

8. БЕЗРАЗЛИЧИЕ. Думаю, этот термин не надо объяснять. Отсутствие какого бы то ни было чувства (а это мы и называем безразличием) однозначно говорит об отсутствии заботы и губительно для семейных отношений. Если пришедшие к психотерапевту супруги жалуются на взаимное безразличие - помочь им невозможно. Пока ими владела враждебность, ненависть, гнев, их отношения были еще живы. Когда наступило безразличие - отношения умерли. И ни один психотерапевт не станет заниматься оживлением трупа.

"Стремитесь избегать конфликтов" - советует вам всесильный Дейл Карнеги, По всей видимости, он всерьез полагает, что это возможно. Конфликт возникает из различия потребностей и целей разных людей, которые вступают во взаимодействие. Для того чтобы избежать конфликтных ситуаций, нужно как две капли воды быть похожими друг на друга. Даже сиамские близнецы конфликтуют, что уж говорить о мужьях и женах. Так что согласимся с тем, что конфликт в человеческих отношениях неизбежен. И - добавим - необходим. Борьба супругов в творческом конфликте почти всегда приводит к творческим решениям. Актуализирующийся партнер уважает других за то, что они не похожи на него, так же как ученый ищет опровержение очевидного. Актуализирующийся партнер по супружеству должен быть благодарен конфликту.

Здоровые семейные отношения - это такие отношения, в которых творческая борьба и конфликт присутствуют чаще, чем отсутствуют. Живые, работающие отношения обязательно ведут к конфликту, а следовательно - к росту. Любовь не означает отсутствия борьбы, Любящие друг друга нуждаются в борьбе время от времени, иначе они начнут задыхаться. Однако в большинстве своем люди считают, что в супружеских отношениях они должны быть рациональными, логичными и избегать проявления сильных чувств. Большинство супружеских, пар убеждают друг друга в своей правоте с помощью фактов, доводов, примеров, а не с помощью чувств.

На самом деле страх, который мешает нам гневаться или рыдать, - это страх перед возможной обидой или даже страх быть оставленным, Люди настолько боятся этого, что способны бесконечно отрицать свои естественные враждебные чувства. В результате чего они не способны подняться выше мелких придирок относительно нестоящих вещей, а столь низкий полет неизбежно приводит их к психосоматическим расстройствам, Поэтому я хочу порекомендовать вам не бояться сильных чувств и относиться к ним как к норме супружеской жизни.

Учитесь выражать себя, свои чувства. Но помните - целью спора не должен быть выигрыш, Высшая цель спора - выразить свое Я.

Исходя из того, что семейная дискуссия не обязательно должна быть дружественной, сделаем несколько выводов.

1. В споре постарайтесь встать на сторону своего партнера и "предсказать" его следующую реплику. Скажите: "Я понимаю, что ты..." - далее его предполагаемая точка зрения и свои возражения или ссылки на объективные причины. Тогда эмоциональные качели вашего партнера резко поменяют положение, и он перестанет цепляться за свою точку зрения, перестанет считать ее единственно возможной.

2. Воспримите идеи другого со всей серьезностью. Помните, что это прекрасная возможность расширить свои знания или заменить обветшалые установки.

3. Цените различия между вами и вашим супругом. Уважайте его вкусы и интересы. Помните, что в ваших различиях - ваша сила, ибо именно они - лучший стимул роста для вас обоих.

4. После выслушивания опровержения друг друга и контрдоказательств продолжайте разговор до тех пор, пока каждый (я подчеркиваю - каждый!) не почувствует себя лучше. Любой конфликт вызван напряжением внутренних ресурсов, и главная цель - дать чувствам высвободиться, пусть даже это сопровождается криком, визгом, слезами. Когда выплескивается грязная вода, появляется место для чистой и свежей.

5. ВСЕГДА оставляйте достаточно времени для семейного разговора. Вы должны выговориться и дать возможность выговориться другому. Иначе - за душой останется прежний неприятный осадок, а это - как больной орган, который удалили не полностью, оставив маленький клочок гнить в организме. Спор, доведенный до конца, - лучшее средство от бессонницы.

Все эти пять выводов напрашиваются сами собой, Надо только поверить, что наши чувства естественны и достойны выражения.

Уважение к справедливому негодованию вашего супруга, к его праву выразить это негодование, даже если вы не согласны с его доводами, - основание здорового брака. Счастливое супружество - это мастерская роста, а личность растет от схватки к схватке с достойным противником. Поэтому закончить эту главу я хочу перечнем разрушительных и созидательных стилей борьбы.

1. Преждевременные извинения.

2. Отказ принимать борьбу всерьез.

3. Бегство, стремление избежать конфронтации лицом к лицу, попытки выйти из ситуации, например лечь спать или отмалчиваться в ответ на упреки и жалобы.

4. Нанесение удара ниже пояса, используя интимные знания о партнере.

5. Цепное реагирование: "примешивание" не относящихся к делу вопросов для того, чтобы организовать атаку.

6. Выбор псевдоприспособленческой тактики: притвориться, что соглашаешься с точкой зрения партнера - ради кратковременного мира, и ради этого же загонять вглубь сомнения, негодование, тайное презрение, скрытность.

7. Косвенное нападение, например, на некую персону, идею или деятельность, ценность или объект, которые дороги партнеру - удар рикошетом.

8. Двурушничество - давать обещания, но не делать никаких попыток их выполнить.

9. Попытка объяснить происхождение чувств партнера.

10. Требование много большего, чем партнер может дать.

11. ПОДКОП! То есть намеренное создание и усиление чувства эмоциональной небезопасности, озабоченности или депрессии у партнера; угроза бедствием.

12. Предательство. Не только не защищать своего партнера в трудной для него ситуации, но и присоединяться к нападкам на него.

1. Планируйте схватку на специально выделенное удобное время, чтобы не втягивать в борьбу ни в чем не повинных окружающих.

2. Стремитесь полностью выразить свои чувства - как положительные, так и отрицательные. Не оставляйте ничего за душой, "на потом".

3. Повторяйте каждый аргумент супруга своими словами - чтобы самому проникнуться его проблемой и чтобы он услышал свои претензии со стороны.

4. Ясно определите предмет борьбы.

5. Постарайтесь сразу определить, где ваши точки зрения расходятся, а где - совпадают.

6. Постарайтесь определить, насколько глубоко каждый из вас прочувствовал свою "схватку" в борьбе. Это поможет вам понять, сколько вы можете уступить.

7. Будьте предельно корректны, критикуя партнера, и обязательно дополняйте свою критику конструктивными положительными предложениями по улучшению вашего партнера и вас самих.

8. Определите, как каждый из вас может помочь другому в решении проблемы.

9. Постарайтесь оценить борьбу, сравнив новые знания, которые вы из нее вынесли, с ранами, которые она вам нанесла. Выигрывает, разумеется, тот, чьи потери существенно меньше новых знаний.

10. Обязательно объявляйте перерывы в борьбе и заполняйте их чем-то для вас очень приятным. Подойдут теплый телесный контакт, хороший секс и т.п.

11. Всегда будьте готовы к новому этапу борьбы - интимная борьба более или менее непрерывна. Парадоксально, но факт, что если ее ожидают и относятся к ней как к норме, эта борьба протекает быстрее, беззлобнее, с меньшими жертвами и с большим новым знанием.

Я понимаю, что у супругов могут быть самые различные дальние планы, не похожие на идеал ожидания и цели, и что они совершенно по-разному могут выражать гнев, воспринимать гнев. Но это говорит лишь о том, что им потребуется немало времени, пока они достигнут того счастливого момента, когда их борьба станет адекватной.

Вряд ли можно задать мужчине другой столь же трудный и интересный вопрос, чем вопрос о женском обаянии и о составляющих его компонентах. Влюбленным чаще всего известна ничтожная часть причин их любви, а иногда они вообще не знают их. Порой люди любят не тех, у кого много достоинств и добродетелей, а тех, у кого их... вообще нет.

Л. Фейхтвангер рисует ситуацию, в которой его героиня Иоганна пытается определить свое отношение к возлюбленному: "Она стала сравнивать его с другими мужчинами, когда-то ей близкими. Его широкую волосатую грудь, узкие бедра, голос, некрасивое нелепое лицо, которое и во сне порой морщилось. Нелепый, глупый, некрасивый - и всех красивее, всех умнее, всех на свете любимее. Нет, пусть уж он сам, черт его дери, додумается, чего ей от него нужно". Итак, как мы видим, для Иоганны смешной, некрасивый и даже глупый человек оказывается самым любимым в мире. Но почему? Вспомним, что подобное признание делает Настенька из "Белых ночей" Ф.М. Достоевского. Такое "хаотичное" своеобразие, исключающее, казалось бы, какую бы то ни было определенность, объясняется прежде всего исключительно эмоциональным характером любви. До крайности обостренные чувства иногда вызывают у человека чуть ли не "болезненное" состояние, в высшей степени субъективное отношение к любимому существу, жажду вызвать в его душе ответный отклик, и меньше всего - желание осмыслить и понять свое состояние, попытаемся объективно оценить любимого. В этом не было бы ничего страшного, если бы оно не приводило зачастую к роковым ошибкам!

Парадоксальность этого факта связана с неисчерпанным разнообразием человеческих индивидуальностей. У каждого мужчины и у каждой женщины имеется немало таких качеств, стремлений и возможностей, которые в разных условиях и обстоятельствах могли бы привести к бесконечным вариантам обаятельности. В то же время каждый стремится не просто быть обаятельным, а выглядеть таким в глазах любимого существа в соответствии с его сознательными и несознательными, разумными и инстинктивными, положительными или отрицательными потребностями. Поэтому влюбленные гораздо больше ценят не общепринятое и бесспорное, а индивидуально-неповторимое, что отвечает их действительной или воображаемой потребности.

Неисчерпаемое "хаотичное" своеобразие вкусов и предпочтений в любви объясняется, как мы считаем, главным образом тем, что разные люди пробуждают в любимых разные, часто не существовавшие раньше стремления. Одно из самых универсальных определений любви гласит, что это - взаимная активизация способностей, возможностей, желаний, побуждений и переживаний, способ самовыражения любящих и их взаимного обогащения. Счастье в любви будет тем больше, чем больше влюбленные будут помогать интеллектуальному, эмоциональному, творческому и практическому самоутверждению друг друга, и наоборот...

(...) Разнообразие положительных и отрицательных моментов во взаимоотношениях между влюбленными не исключает, как бы парадоксальным это не показалось на первый взгляд, существования ряда сравнительно общих показателей, закономерностей и проявлений обаяния, объясняющих его воздействие на большинство окружающих. Среди таких показателей, закономерностей и способов проявления обаяния, как мы уже отметили, имеются такие, которые присущи обоим полам. Однако среди них можно выделить и такие, которые характерны преимущественно или даже исключительно либо только для мужчин, либо только для женщин. Такая "дифференциация" обусловлена социальными, психологическими и другими причинами. Специфика женского обаяния, в частности, объясняется, помимо социальных причин, во многом и причинами биологическими.

Совершенно основательно обратил внимание на этот аспект вопроса Васил Милев: "Женская психология, бесспорно. детерминируется социальными факторами, но то, что отличает ее от мужской и придает ей известный колорит, в значительной степени обусловливается сильным влиянием полового фактора... Различные общественно-экономические факторы нигде и никогда не уменьшали психологического своеобразия, хотя и оказывали мощное воздействие на содержание духовной жизни двух полов, на их нравственность и поведение... Нет такого органа или ткани, на которые не влиял бы половой фактор"...

Обаяние женщины можно обобщить по нескольким "схемам", поэтому наша ни в коем случае не претендует на исчерпательность и абсолютную непогрешимость. Единственная ее цель - раскрыть, пусть далеко не полно, некоторые существенные элементы женского обаяния. Предлагаемое описание и частичный анализ женского обаяния не могут быть стопроцентно правильными уже в силу того, что их автор - мужчина.

Несмотря на сделанные оговорки, которые можно продолжить. Мы считаем, что исключительное в глазах нормальных мужчин женское обаяние проявляется главным образом в следующем: а) женщина гораздо чувствительнее, утонченнее и обладает более развитой интуицией, чем мужчина; б) по выражению Л.Н. Толстого, обаяние женщины проявляется в ее "внутреннем чутье", деликатности и тактичности; в) обаяние женщины - в способности беззаветно отдаваться любимому, жертвовать собой ради него, переживать за него; г) для женщины характерно умение подчиняться мужчине в определенной мере, потворствовать его вкусам, привычкам и капризам; д) женщина обладает неисчерпаемыми способностями к кокетству; е) женщина умеет напустить на себя "таинственность", "недоступность", т.е. хитрить и пр.

Нужно сразу же здесь рассеять впечатление категоричности этих утверждений. Для этого придется сделать по крайней мере два уточнения. Во-первых, перечисленные особенности и проявления относятся не только к женщинам. Но в их характере они ярче, заметнее и естественнее, чем у мужчин. Во-вторых, нет и не может быть никаких четких и категорических разграничений между указанными и другими особенностями женского обаяния. У каждой женщины они сливаются в единое целое, образуя своеобразный букет, подчеркивают друг друга, усиливают привлекательные и ослабляют непривлекательные черты. В то же время у одной женщины обаяние может вбирать в себя почти все перечисленные качества и особенности, а у другой - только часть их. Здесь тоже не может идти речи о какой-либо определенности, поскольку даже у одной обаятельной черты женщины могут быть сотни разнообразнейших нюансов.

Я... выбираю исходным пунктом исследования установленный эмбриологией факт половой недифференцированности первоначального, эмбрионального строения человека, растений и животных.

У человеческого зародыша до пятой недели нельзя определить пол, в который он впоследствии разовьется. (...) К исходу третьего месяца беременности процессы заканчиваются односторонним развитием первоначально общего обоим полам строения; в дальнейшем течении своем процесс приводит к выработке определенного в смысле сексуальном индивидуума. Это двуполое, бисексуальное строение всякого, даже самого высшего организма, подтверждает тот факт, что признаки другого пола всегда остаются, а не исчезают и у однополого индивидуума, как индивидуума растительного и животного, так и человеческого. Дифференциация полов, разделение их никогда не бывает совершенно законченным. Все особенности мужского пола можно найти, хотя бы и в самом слабом развитии, и у женского пола. Все половые признаки женщины имеются и у мужчины, хотя бы только в зачаточном, рудиментарном виде.

(...) У наиболее женственной женщины мы на тех местах, где у мужчины растет борода, найдем пушок, состоящий из мягких, лишенных окраски волос. С другой стороны, и у наиболее мужественного из мужчин под сосками оказывается комплекс остановившихся в своем развитии молочных желез. Особенно внимательное исследование этого вопроса произведено в области половых органов и их выходных путей, причем здесь удалось установить, что все признаки, присущие одному полу, находятся также и у другого пола. Зачаточное состояние их не помешало безошибочно установить наблюдающийся здесь параллелизм.

(...) Что касается человека, то можно без колебания установить: существуют бесчисленные переходные ступени между мужчиной и женщиной, так называемые "промежуточные формы пола". (...) Как физику приходится исходить из норм закона, чтобы установить те или иные уклонения от него в конкретных случаях, так и нам следует воспользоваться понятиями идеального мужчины и идеальной женщины, только как типичными половыми формами, которых в действительности в абсолютном виде нет (...)

(...) Надо помнить, что речь идет не только о бисексуальном, двуполом предрасположении, но и о беспрерывно действующей двуполости(...) Можно даже сказать, что в области опыта нет ни мужчины, ни женщины. Существует только мужественное и женственное.

(...) Главной задачей в данном случае является познание мужчины и женщины, правильное установление сущности идеального, в смысле типичности мужчины и идеальной женщины (...)

(...) У всех дифференцированных в половом отношении живых существ наблюдается влечение между мужчиной и женщиной, притяжение, направленное к половому сближению (...)

Каждый человек обладает по отношению к другому полу определенным, однако ему свойственным, вкусом. Так, например, если сравнить портреты женщин, которых любил тот или иной знаменитый в истории человек, то мы почти всегда найдем сходство между объектами его любви. Сходство это чисто внешнее, но его можно однако проследить во всем, до ногтей пальцев включительно. У каждого из нас встречаются знакомые, вкус которых по отношению к другому полу вызывает у нас восклицание: "Не понимаю, как она может ему нравиться!" Множество фактов, устанавливающих особенности полового "вкуса" полов (даже у животных), собрано в книге Дарвина "Происхождение человека".

Далее мы увидим, что и растения не лишены определенного вкуса, какому подчинен закон притяжения.

Как закон тяготения, так и притяжение полов зиждется почти без исключения на основе взаимности. Там, где это правило нарушается, почти всегда можно указать на более дифференцированные моменты, которые или задерживают проявление этого обоюдного непосредственного вкуса, или же напротив того, вызывают желание в том случае, когда первое непосредственное впечатление отсутствует. Между тем, часто речь идет о том, что люди "не подходят друг к другу", или что не пришел еще "настоящий": это выражает некоторое предчувствие того, что в каждом человеке находятся известные свойства, для которых вовсе не безразлично, какой именно индивидуум другого пола соединится с ним, и что отнюдь не каждый мужчина или женщина может заменить другого мужчину или женщину так, чтобы при этом не ощущалось какого-либо расстройства в проявлениях полового чувства.

По собственному опыту каждый знает, что известные лица другого пола могут действовать на него отталкивающим образом, другие - безразличны, а третьи - привлекают. Пока не явится наконец индивидуум, соединиться с которым составляет для него потребность, перед которой все вокруг совершенно обесценивается. Эта последняя встреча наступает не всегда. Какими, однако, свойствами должен обладать такой именно, обладающий максимальным притяжением, индивидуум? Если действительно каждому типу среди мужчин, как мы знаем, соответствует возбуждающий его женский тип, и наоборот, - то здесь, очевидно, в самой основе такого притяжения находится определенный закон.

Какой это закон и как он выражается?

Контрасты сходятся - вот ответ, который приходится слышать так часто.

Такая формулировка не лишена справедливости, но она слишком неопределенна, и поэтому не допускает математической точности (...)

Не буду останавливаться на фактах, благодаря которым я открыл этот основной закон полового притяжения. Предлагаю прежде всего каждому проверить сначала закон этот на самом себе, а потом применить его к кругу своих знакомых. Особенное внимание надо обратить на те случаи, когда "вкуса" нашего не понимают. Или наоборот, когда "вкус" других остается всем непонятным. Необходимым для такой проверки минимумом знаний относительно внешних форм человеческого тела обладают все.

Точная формулировка этого закона гласит: "Для соединения полов нужны - совершенный мужчина "М" и совершенная женщина "Ж", хотя и разделенные в двух разных индивидуумах в совершенно различных сочетаниях".

(...) Надо, однако, избегнуть недоразумения в формулировке этого вывода. Такая формулировка приемлема только в том случае, если мы предполагаем, что у каждого индивидуума количество женственности безусловно равняется недохватке мужественности. Абсолютно мужественное существо нуждается в абсолютном женственном. И обратно. В тех же случаях, когда. При наличности большей доли "М", имеется известная часть "Ж", дополняющее существо должно принести недостающую долю "М", одновременно дополнив собой и недостающую часть "Ж".

(...) Наличность определенного полового вкуса бесспорна. Существуют, следовательно, и законы этого вкуса, а также и функциональная связь между половым вкусом индивидуума, с одной стороны, и физическими и психическими свойствами его - с другой. В этом нет ничего неправдоподобного, что могло бы опровергнуть опыт научный или повседневный. Было бы, однако, ошибкой успокоиться на том, что это "само собой разумеется".

(...) Научные требования скромности заставят нас говорить не о силе, которая толкает двух индивидуумов друг к другу, как игрушечных паяцев, но о проявляющемся в этом законе выражении того, что в одинаковой форме сказывается во всех случаях максимального полового притяжения. Здесь, в данном законе, сказывается(...) наблюдаемая во всех случаях одинаковость суммы "М" и "Ж" в существах, наиболее привлекающих друг друга.

(...) Многие сотни случаев подтверждают этот закон, исключения из которого оказываются лишь кажущимися. Чуть ли не каждая любовная пара, какую встретишь на улице, является новым доказательством этого, и исключения из этой нормы побуждают лишь к отысканию еще и других законов, каким подчинена половая жизнь.

(...) На существование закона половых дополнений указывает масса отдельных постоянных явлений. Существует ироническая формулировка закона природы, по которому будто бы "сумма длины волос двух влюбленных равна постоянной и неизменимой величине". Однако не все органы одного и того же человеческого существа одинаково мужественны или женственны. Впрочем, я хочу здесь воздержаться от таких эвристических правил, которые, вскорости разросшись, могли бы дойти до степени плоских острот.

(...) Когда соединяются два индивидуума, мало соответствующие нашей формуле, а потом уже появляется третий, который дополняет одного из них, - возникает вполне законная необходимость порвать прежнюю неподходящую связь. Результат - нарушение брака. Эта необходимость стихийная.

(...) Чувственное влечение может развиться между двумя живыми существами, долго находившимися вместе в одном помещении, даже в том случае, если до этого было налицо чувство отвращения. Как в химическом процессе, требуется большой срок времени, чтобы оно могло проявиться. Этим доводом обыкновенно утешают вступающих в брак без любви: "стерпится - слюбится".

(...) Закон полового притяжения - ему уподобляются еще некоторые другие законы - учит, что так как имеется громаднейшее количество промежуточных половых ступеней, то всегда могут быть найдены два индивидуума, правильно подходящие друг к другу. С этой, биологической, точки зрения приходится оправдывать брак и отвергнуть "свободную любовь". Однако вопрос о единобрачии по многим причинам осложняется. Вспоминая о гетеростилии, мы видим там, что "незаконное оплодотворение" дает семена почти неспособные для дальнейшего развития. Невольно приходит мысль, что, вообще, самое здоровое потомство получается лишь там, где индивидуумы связаны взаимной сильной половой склонностью. В народе "дитя любви" давно уже считается во всех отношениях самым удачным. Изучение закона полового влечения важно также при разведении домашних животных (...)

Путем обширных наблюдений маститому Дарвину удалось установить в настоящее время уже общепризнанный факт, что слишком несходные между собой по своим видовым признакам индивидуумы, как и очень родственные, менее привлекают друг друга, чем индивидуумы с "незначительными различиями", и что если в первом случае дело и доходит до оплодотворения, то семя гибнет, или же развивается в слабый, бесплодный индивидуум, как и у гетеростильных растений наилучшей комбинацией оказывается "законное оплодотворение".

Наилучшего развития достигают те зародыши, родители которых были связаны наибольшим половым сходством. Наиболее интенсивно это половое сродство у индивидуумов, дополняющих друг друга в половом отношении.

Знак равенства между мужским и женским полом - это абсурд, потому что такого равенства просто-напросто нет. У мужчины оргазм является эффектом каждого полового акта, а у женщины все зависит от других факторов, другого строения органов, других нейрогормональных реакций. К сожалению, современные девушки с энтузиазмом восприняли образцы освобожденной женщины и пытаются ставить этот знак равенства во всех областях жизни. В западных странах печальные последствия такого поведения дают знать о себе уже давно. ...Результатом станет лишь разрушение семьи.

Весьма распространенным, особенно среди женщин, воспитанных на сексологических публикациях последнего двадцатилетия, является убеждение, что они должны переживать интимные ощущения в точности так же, как мужчина, - то есть каждый половой акт должен кончаться оргазмом. Это в корне неправильно, потому что невозможно физиологически. Конечно, есть немало женщин, которые без труда достигают оргазма при каждом сближении, но большинство испытывают оргазм один раз на несколько, порой до полутора десятков, половых актов.

Наши бабушки исходили из того, что интимные контакты - это, прежде всего удовольствие для мужчины, а женщина должна относиться к ним терпимо ради блага семьи. Поэтому они старались обогатить свою эротическую жизнь сентиментальностью, лаской, заботливым отношением к своему мужу, рассматривая его как господина и властелина, и одновременно - как еще одного ребенка. Они не чувствовали разочарования и обиды, когда сближение не приносило им физического удовлетворения. Сегодня же, в эпоху равноправия и всеобщего полового просвещения, стали пробуждаться алчные желания и, что еще хуже, появляться претензии к мужчинам и попытки утвердить свои права в этой области.

Ни для кого не новость, что нервная система мужчины значительно более восприимчива к воздействию внешних факторов, а ее сопротивляемость ниже, чем у женщины. Из-за этого партнера легко можно довести до состояния нервного перенапряжения и лишить его чувства уверенности в себе. К сожалению, всевозможного рода опасения и принуждения вызывают эффект, противоположный их цели, и "насилуемый" таким образом мужчина со временем становится почти полным импотентом. Чувство неполноценности через центральную нервную систему воздействует на половые органы и нарушает их функцию. Резко сокращается продолжительность полового акта, происходят нарушения эрекции (неполная эрекция или ее отсутствие), наконец, по мере углубления нервного расстройства, у мужчины может появиться эффект невозможности достижения оргазма и даже болевые ощущения.

Английский сексолог Рейбен считает, в частности, что в учебниках по сексологии совершенно ни к чему делается акцент на одновременность оргазма. По его мнению, неодновременное испытание оргазма имеет огромные преимущества. Например, когда он происходит в разное время, то каждый может насладиться реакцией партнера: женщина - ощущение извержения у мужчины, мужчина - сокращением влагалищных мышц у женщины. Если же оргазм происходит одновременно у обоих партнеров, то он их так захватывает и отключает от всего окружающего, что они испытывают только собственные ощущения, не чувствуя друг друга взаимно...

Современные женщины, прочитав множество публикаций по сексологии, пришли к выводу, что атрибутом полноценности женщины, а также ее "современности", является испытание оргазма всегда. Утверждение таких взглядов в женском сознании порождает многочисленные разочарования и зачастую приводит к необдуманным решениям, разрушающим дом и семью...

Как и любовные игры животных, ласки людей должны приносить им радость и нервную разрядку. Где-то окончательно затерялась ведущая мысль всех моих публикаций о том, что двое в постели должны быть счастливы; осталась лишь мрачная и опасная по своим последствиям охота за оргазмом.

Охота сама по себе вещь жестокая, так как ее цель - уничтожение жизни. В нашей "охоте" в постели мы убиваем и уничтожаем любовь, вместо того, чтобы приносить себе радость и счастье.

Парадоксально, но факт, что сексологии, столько лет боровшейся за обеспечение женщине равных возможностей и прав, остается констатировать, что "закрепощенные", "убогие" женщины, неспособные испытывать оргазм, оказывается достигали некогда большего счастья (и больше способны были дать его), чем сегодняшние просвещенные особы. Почему так произошло? Почему-то, что мы делали с наилучшими намерениями, с целью дать женщине полноту счастья, принесло абсолютно несъедобные плоды? Плоды, порой отравляющие жизнь и разрушающие гармонию семьи?

И вот женщины задают себе вопрос: не лучше ли в такой ситуации разойтись, чем заниматься бесконечными взаимными мучениями? Они уверены, как, впрочем, и их партнеры, что где-то там, за пределами их семьи, есть мужчины или женщины, с которыми они обязательно, но будут испытывать оргазм, и таким путем достигнут абсолютного счастья.

Физическая любовь, как и любое жизненное достижение, требует предусмотрительности, заботливости, соответствующей атмосферы и разумного отношения. Но не все и не всегда получалось, как того хотели женщины. Замешательство, вызванное непониманием необходимости гармонии, то есть поддержания равновесия между чувствами и физической близостью, углубляется совпадением по времени с нарастающим потоком информации о тенденциях "Women's Liberation", господствующих на Западе.

В воображении польских женщин слились в единое целое две проблемы: освобождение женщин и оргазм. Причем проблема оргазма выдвинулась на первый план. Несомненно также и то, что проблемы предоставления женщине права на труд, личную собственность, получение алиментов. Образование и творческую работу не вызывали в послевоенной Польше серьезных беспокойств, в то время как на Западе они положили начало движению за освобождение женщин.

Много путаницы в это дело внесли работы Шер Хайт, в которых псевдонаучные статистические исследования, тенденциозно подстраиваются под требования феминисток и других активисток борьбы за права женщин. Для них суть проблемы не в том, действительно ли мужчина хрупкое и слабое существо, а женщина - энергичный властелин или наоборот, а в констатации того, что женщина имеет право на оргазм при каждом половом акте, как и мужчина.

Но право - это всего лишь право. Ведь можно иметь право, но не суметь им воспользоваться.

Естественно, цель заслуживает усилий (я имею в виду оргазм), но право должно быть обеспечено возможностью его реализовать. Если же под реализацией имеется в виду выравнивание хода физиологических процессов, происходящих на пути к оргазму у женщины и мужчины, то это просто невозможно, так как для этого нет физиологических оснований. Под словом "невозможно" я подразумеваю отсутствие шансов на достижение желаемых результатов в каждом конкретном случае и в одинаковой степени. Конечно. Меня можно упрекнуть в том, что мои утверждения голословны - ведь весь мир женщин борется за это равенство и считает, что оно достижимо. Я согласна: недостаточно просто что-то сказать, надо еще и доказать. ...Сегодня, чтобы убедить читателей в правильности моего суждения о том, что оргазм у мужчины никогда не будет эквивалентным оргазму у женщины, я вынуждена привлечь мои прежние исследования, а также мнения по этому поводу других специалистов.